Книга Расколотая свобода, страница 90 – Шейн Роуз

— Тогда игла там, Ягненок, – он указал на стойку рядом со мной, а затем снова положил руку на свой член, из-за чего меня накрыла новая волна возбуждения. – Зашей меня, пока я буду трахать свою руку и наблюдать за тобой.

Во рту пересохло от этих грязных слов, сказанных низким и грубым голосом. Он словно бросал мне вызов, пытаясь раздвинуть мои границы, пытаясь напугать меня, чтобы узнать, сбегу ли я.

Сглотнув, я схватила иглу:

— Если ты не будешь стоять спокойно, получится некрасиво.

В ответ он укусил меня за шею, и я зашипела.

— Делай, что тебе говорят, Ягненок. Я хочу почувствовать твои руки на себе.

Он медленно двигал рукой по члену. Я чувствовала его взгляд, пока протирала руки спиртом, завязывала узел стерильной нити и сдвигала края пореза вместе, чтобы позже соединить их.

— Возможно, будет немного больно.

Он хмыкнул:

— Я привык смешивать удовольствие и боль.

Прикусив губу, я сосредоточилась на его ране:

— Нужно наложить всего шесть или семь швов.

Глаза Данте блеснули, он улыбнулся:

— Давай сделаем семь, хорошо?

Я пожала плечами и, стараясь игнорировать бабочек в животе, приложила к ране смоченную в спирте салфетку. Усмехнулась, когда он зашипел.

— Данте, постарайся сконцентрироваться на своем удовольствии и не двигайся.

Он прищурился в ответ на мой дерзкий комментарий, и как раз, когда я начала накладывать первый стежок, втянул кожу на моей шее, убрав руку от зеркала и скользнув ей в мои трусики.

— Господи, Данте, – ахнула я, но он не остановился, просто продолжил поглаживать свой член и одновременно с этим ласкать мою киску. Моя рука задрожала, я начала возбуждаться еще сильнее.

— Будь хорошей медсестрой, Лайла. Я знаю, ты упорно трудилась, чтобы получить профессию.

Я захныкала и объявила:

— Один стежок готов. Осталось еще шесть. Надо было зашить рану до душа. Ты потерял много крови, и можешь…

Большим пальцем он нажал на мой клитор, отчего я тут же выгнула спину, а моя рука дернулась, и нитка натянулась. Данте зашипел, а затем улыбнулся, словно ему нравилось заставлять меня терять концентрацию даже в ущерб собственному комфорту.

— Данте, какого хрена, – я грозно посмотрела на него.

Он усмехнулся:

— Делайла, ты ругаешься, только когда злишься. Когда я взял тебя на руки, ты призналась, что такое происходит постоянно, – он лизнул меня в шею.

— Второй шов готов. И скажи, что мы сейчас обсуждаем?

Он вставил в меня еще один палец и стал двигать им вперед-назад в таком же медленном ритме, в котором ласкал свой член.

— Мне нравится знать о тебе все. А ты повернула все так, будто дело обстоит иначе.

— Я не могу… давай сосредоточимся на главном.

— О, Ягненок, я очень даже сосредоточен.

Я наложила еще два шва, и сделала это болезненнее, чем следовало. Данте наслаждался тем, как я ерзала, пока пыталась выполнить работу, ради которой четыре года училась в школе медсестер, – обеспечить пациенту максимальный комфорт, даже если он испытывал боль.

Его щека терлась о мое ухо, когда он покусывал его и шептал:

— Мне нравится боль, Лайла. Убедись, что, накладывая швы, ты оставила на мне свои отметки. Хочу знать, что на моем теле есть твои следы и что они останутся на мне навсегда.

— Я горжусь своей работой, Данте, – сказала я сквозь стиснутые зубы, изо всех сил стараясь не выронить иглу и не прыгнуть на его член. – Возможно, не останется даже шрама.