Книга Измена. Не твой сын, страница 32 – Лиссбет Котцова

Тимур нахмурился.

— Вы полезная?

Сафонова на секунду растерялась, потом поняла, что он повторяет Машин вопрос.

— Стараюсь.

— Тогда скажите, если я не послушаю сейчас, это не значит, что они опять решат без меня?

— Не значит, — сказала она. — Это будет твое решение отложить.

Он думал долго.

Потом кивнул.

— Тогда сначала про Машу.

Маша, услышав свое имя, напряглась.

Лина тихо спросила:

— Маш, ты хочешь выйти?

Девочка посмотрела на нее.

— Это про меня?

— Да.

— Тогда я останусь.

Лина сжала губы.

— Там может быть больно.

Маша пожала плечами.

— Мне уже было.

Лина будто получила удар.

Анна не выдержала и отвернулась.

Сафонова включила запись “ВП кухня февраль”.

Сначала был шорох. Звук чашки о стол. Далекий шум мультика — наверное, Тимур в комнате.

Потом голос Веры Павловны.

Тот же. Холодный, ровный, уверенный.

— Лина, вы снова начинаете разговор, который давно закрыт.

Голос Лины на записи был ниже, чем сейчас. Усталый, но твердый.

Соня думала, что анализ ДНК — это что-то из сериалов.

Ватная палочка, пробирка, белый кабинет, серьезный врач, музыка перед рекламной паузой. Потом конверт. Потом кто-то дрожащими руками открывает лист и узнает, что вся жизнь была не той.

В реальности всё оказалось унизительно будничным.

Медицинский центр находился на первом этаже нового дома, между кофейней и салоном лазерной эпиляции. На ресепшене стояла девушка с розовым маникюром и таким спокойным лицом, будто к ней каждый день приходили семьи, разваливающиеся на части.

— Тест на установление родства? — уточнила она.

Соня хотела ответить резко: “Нет, на установление того, сколько еще в нашей семье спрятано мусора”.

Но промолчала.

Рядом стояла Анна. Уставшая, бледная, в простом черном пальто. Она держала документы в папке так крепко, что уголок бумаги смялся. Сафонова настояла, чтобы всё делалось официально, без домашних тестов, без “быстренько проверить”, без сомнительных лабораторий.

— Чтобы потом никто не сказал, что результат подделали, — сказала адвокат.

Соня тогда кивнула.

Ей было всё равно, где делать. Главное — сделать.

Теперь, стоя в стерильном холле, она вдруг поняла: ей не всё равно.

Ей страшно.

Не потому что она верила Вере Павловне. Нет. Эта женщина уже успела превратить правду в оружие столько раз, что даже если бы сказала “на улице дождь”, Соня посмотрела бы в окно проверить.

Но яд работал иначе.

Он не заставлял верить.

Он заставлял сомневаться.

Соня всю ночь почти не спала. Сначала смотрела на потолок, потом перечитывала сообщение, которое пришло ей на почту: старый скан, какие-то медицинские строки, комментарий без подписи: “Спроси мать, почему Марк боялся проверить тебя.”

Спроси мать.

Вот что Вера Павловна умела лучше всего: вбить клин так, чтобы человек сам начал резать по живому.

Анна не уговаривала Соню отказаться. Не плакала. Не говорила: “Как ты можешь”. Только спросила:

— Ты уверена, что хочешь именно сейчас?

Соня ответила:

— Нет. Но если не сейчас, я сойду с ума.

И мать сказала:

— Тогда сделаем.

Это было непривычно. Мама всегда пыталась отложить страшное, смягчить, подготовить, укрыть одеялом. Теперь она будто поняла: иногда одеяло душит.

Врач пригласил их в кабинет.

Марк уже был там.

Соня увидела его через открытую дверь и остановилась.