Книга Измена. Не твой сын, страница 27 – Лиссбет Котцова

Вера Павловна сухо рассмеялась.

— Как самоуверенно.

— Профессиональная деформация.

— Вы не имеете права меня задерживать.

— Я — нет. А вот обстоятельства могут. Особенно если выяснится, что вы привезли сюда несовершеннолетнего ребенка, личность и статус которого вызывают вопросы, и пытались воспрепятствовать контакту с матерью.

— Матерью? — Вера Павловна посмотрела на Лину. — Биология не делает женщину матерью.

Лина подняла голову.

Она все еще стояла у стены с Машей. Девочка была рядом, но уже не в объятиях. Между ними оставался воздух — осторожный, больной, непонятный. Маша держалась ближе к Лине, но не касалась ее постоянно, будто боялась привыкнуть за минуту к тому, что могут снова отобрать.

— А деньги не делают вас Богом, — сказала Лина.

Вера Павловна хотела ответить, но Марк шагнул между ними.

— Хватит.

Мать повернулась к нему.

— Ты наконец решил быть мужчиной?

— Нет, — сказал он глухо. — Я наконец устал быть твоим сыном.

Это было сказано негромко.

Но все услышали.

Даже Маша подняла глаза.

Вера Павловна замерла. На секунду ее лицо потеряло форму. Не возраст — власть. Будто кто-то вынул из нее металлический стержень, на котором держалась вся эта женщина.

Потом она медленно улыбнулась.

— Ты пожалеешь.

Марк кивнул.

— Наверное. Но это хотя бы будет моя ошибка.

Анна смотрела на него и не знала, что чувствует.

Слишком поздно, хотелось сказать.

Слишком мало. Слишком удобно. Слишком после того, как дети уже заплатили.

Тимур бежал не потому, что знал куда.

Он бежал потому, что стоять на месте было невозможно.

В квартире Анны всё стало слишком громким: голоса, звонки, шаги Сони, плач Льва, шепот взрослой бабушки на кухне, которая повторяла: “Господи, что же это такое…” Так говорят взрослые, когда ничего не могут сделать, но хотят, чтобы их беспомощность звучала прилично.

Тимур сидел в комнате Льва на полу и держал мамин телефон.

Сначала просто держал.

Потом включил экран.

Потом увидел последние сообщения, которые не должны были быть для него.

“Маша в банке.” “Лина жива.” “Не отдавайте детей.”

И еще — переписку взрослых. Куски фраз, которые он понимал не полностью, но достаточно, чтобы внутри стало тесно.

Мама жива. Маша жива. Все знали. Все поехали туда без него.

Опять.

Его снова оставили там, где безопасно.

Взрослые всегда называли безопасным место, где ребенок ничего не решает.

Соня говорила с Анной по телефону в коридоре. Лев плакал в кухне. Дверь была закрыта, но не на замок. Тимур стоял у нее почти минуту, слушая, как собственное сердце бьется в ушах.

Он мог позвать Соню.

Мог сказать: “Отвези меня к маме”.

Мог заплакать.

Но тогда его снова начали бы уговаривать, объяснять, гладить по голове, говорить “не сейчас”.

Не сейчас — это когда правда есть, но она не для тебя.

Тимур надел свои мокрые кроссовки. Не завязал шнурки. Сунул мамин телефон в карман толстовки Льва. Взял с полки у двери маленькую транспортную карту, которую заметил еще утром.

И вышел.

Никто не увидел.

Только когда дверь лифта почти закрылась, он услышал из квартиры крик Сони:

— Тимур?!

Он нажал кнопку первого этажа и зажмурился.

Лифт ехал слишком медленно.

Тимур стоял в углу и повторял про себя: мама жива, Маша жива, я найду их, я не маленький.

Но чем ниже спускался лифт, тем страшнее становилось.