Книга Генеральный папа, страница 4 – Алёна Амурская, Ника Лето

Что я, мать вашу, буду с ней делать?

Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не понимаю. Для меня ребенок — это хаос и непредсказуемость, а хаос — это то, что я безжалостно уничтожаю в своей жизни на корню.

Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича. Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.

Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам несовершеннолетних».

Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.

За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив ручку, и поднимает на меня глаза.

— Вы... — начинает возмущенно.

Но я ее не слышу.

Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.

Там сидит ребенок.

Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.

Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.

Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.

Девочка смотрит на меня.

Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.

Глаза…

Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами. Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…

Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и предательством.

У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий линолеум.

Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка, ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее только что бросила в толпе единственная опора в жизни.

Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.

— Привет, — говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.

Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.

Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает, зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.

Господи. Она настоящая. Живая. Моя.

Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Смирновой. Та смотрит на меня в полном оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.