Книга Отдайте ее мне!, страница 25 – Ольга Авдеенко

Поскольку инспектор молчал, Шерман заговорил первым:

— Идеальное жилище для живописца: здесь светло, даже когда на улице пасмурно.

Найт понимающе кивнул и продолжал молча осматриваться. Художник снова заговорил:

— Извините, что пришлось ждать. Я был занят, увлекся и не сразу услышал.

— Можно поинтересоваться: что вы сейчас рисуете, то есть, простите, пишете?

Шерман с важным видом повернулся к стоящему в центре помещения мольберту:

— Я работаю над серией картин на тему Древней Греции.

Они подошли ближе. На холсте были изображены две женщины — очевидно, госпожа и служанка. Первая возлежала на ложе; ее художник, видимо, только начал писать, но уже было понятно, что она полностью обнажена. Другая фигура выглядела почти законченной: задрапированная в хитон с характерным орнаментом, она то ли протягивала одежду первой, то ли собиралась ее чем-то укрыть — это пока трудно было определить.

В правом нижнем углу, где художники обычно подписывают свое имя, на картине стоял значок — изображение, созданное из тонких линий: латинский крест, под короткими лучами которого «лежали» две полуокружности.

— Какая оригинальная подпись! — заметил Найт.

— Мой знак зодиака — Весы. Вот я и придумал вместо подписи рисовать схематичный образ аптекарских весов.

— Хм?..

Шерман покровительственным тоном объяснил, указывая на значок:

— Вот же, смотрите: стойка, коромысло и две чашки.

На правой руке перстня не было. Найт пристально посмотрел на художника:

— Простите, вы всегда так храните свои рабочие инструменты?

Он тронул себя за ухо. Шерман скосил глаза, улыбнулся и вытащил кисточку. На его левой руке перстня тоже не оказалось. Оставалось действовать напролом. Найт резко спросил:

— Так вы хорошо знали Рамону Дэвис?

Художник вздрогнул от неожиданности, но ответил спокойно:

— Почти совсем не знал, я уже сказал вам.

Инспектор недоверчиво прищурился:

— Неужели? В издательстве говорят, что у вас была любовная связь.

— Это ложь! — гневно воскликнул Шерман.

— Значит, вы отрицаете этот факт?

— Конечно, отрицаю! Один раз мы случайно разговорились с миссис Дэвис, и оказалось, что она интересуется живописью. Но это все! Остальное — клевета, плод чьей-то больной фантазии!

— Понятно.

— Какая гнусность! — продолжал негодовать художник. — Несчастная женщина погибла, и теперь все, включая полицию, могут наговаривать на нее бог знает что?!

— Этого, мистер Шерман, я себе никогда не позволяю.

Художник пробурчал что-то невнятное.

— Вижу, вам нечего добавить по поводу случившегося, мистер Шерман?

— Сожалею, инспектор, но нечего, — твердо сказал тот, вскинув красивую голову. — Так что…

И тут на антресоли кто-то чихнул. Инспектор с самого начала ощущал присутствие в мастерской кого-то еще, помимо них двоих. Он мгновенно поднял голову: из-за занавески высунулась ойкнула и тут же спряталась обратно хорошенькая девушка с испуганным лицом и, насколько успел разглядеть Найт, с полным отсутствием какой-либо одежды.

— Инспектор уже уходит, Кэти! — громко произнес художник.

Он повернулся к Найту и, глядя на него со снисходительной иронией, сказал:

— Вы, наверно, заметили: когда я вам открыл, я был в некотором замешательстве. Теперь вы увидели его причину, — он кивнул в сторону антресоли: — это моя натурщица. Я подумал, что пришел ее отец-мясник.