Книга Искатель, 2010 №4, страница 9 – Василий Щепетнев, Виталий Забирко, Владимир Соколов, и др.

— Я депутат Кайнын, гелой, — и показал на орден Ленина, — мы с Иголем Николаевисем в Москве, однако, вместе сыли, мне осень надо его увидеть.

Секретарь по внутреннему телефону связалась с начальником:

— Игорь Николаевич! К вам какой-то депутат Кайнын с орденом на груди рвется. И он, похоже, нетрезв.

— Да он трезвым и не бывает, Анна Ивановна. Кайнын — депутат Верховного Совета СССР, надо бы знать. Нас таких на Камчатке всего двое. Пропустите.

Кайнын ногой открыл дверь в кабинет председателя облисполкома, нетвердой походкой подошел к столу и сказал:

— Сдолово, Иголек! Как сыснь? Холосо? Дай Ване всаймы пятьсот луплей.

— Сколько тебе занимать можно? Уже всю мою зарплату забрал. Совесть надо иметь! Ваня, езжай домой, завтра тебя мои ребята на самолет посадят. Зачем сегодня от них убежал?

— Выпить хотел, Иголь! На вот восьми олден, он мне сасем в тундле, а я сесас выпить хосу. Дай двести луплей! — С этими словами, понизив ставку, Кайнын открутил орден Ленина с пиджака и положил на стол председателя облисполкома.

Игорь Николаевич слегка замешкался, недоуменно развел руками, а потом сказал:

— Ты, Ваня, мне в Москве надоел со своими причудами.

Возьми свой орден и наградами не разбрасывайся. Жаль, золотую медаль пропил! Иди к секретарю — она тебе выпишет сто рублей. А завтра утром, чтобы был у меня, я лично тебя провожу в аэропорт!

— Сто я васный селовек, сто ли? Плостой оленевод, однако. Ну, если по длусбе, как депутат депутата, тогда длугое дело, — ответил Иван Иванович. Затем он деловито прикрутил орден на правую сторону, где была дырка от вилки, по-свойски пожал руку Малинину и отправился за деньгами к секретарю.

На следующий день Ивана Ивановича, как особо важную персону, к трапу самолета проводил сам председатель облисполкома. На этот раз депутат не опоздал, и рейс не задержался.

Неожиданно Игорь Николаевич расчувствовался, и глаза его стали мокрыми. Он их вытер платком, потом обнял Ивана Ивановича и сказал ему на прощанье:

— До свиданья, Ванюша! В тундре тебе будет лучше, чем в городе, там твой дом и твоя стихия! До свиданья... депутат!

— Женщины, они и после революции бабы, — решил товарищ Оболикшто, прочитав третью за неделю записку о происках некоего мазурика. Мазурик звал себя волхвом Дорошкой, жил подаянием и гадал на прошлое, настоящее и будущее. За гадание не брал ни гроша, только сухари, если кто даст, но нагадывал такое, что женщины — а обращались к Дорошке преимущественно они — уходили в расстройстве или в восторге, но обязательно и твердо веря, что все сказанное волхвом есть истина. Отсюда и скандалы в семьях. Мужья сначала гневались, потом пытались словом и делом образумить жен, а под конец в отчаянии писали записки товарищу Оболикшто с требованием разоблачить и наказать. Все бы ничего, только и жены и мужья жили за кремлевскою стеной и были видными и выдающимися деятелями, а один так даже вождем, хорошо, хоть не из самых главных. Но как знать, вдруг завтра...

Товарищ Оболикшто оборвал думу. Этак сам не заметишь, как впадешь в мелкобуржуазный пессимизм, а пессимизм, что гниль или ржа, все портит. Незаметно, тихонько, а глядишь — перед тобой уже не боец революции, а так... человек в очках. То есть против очков товарищ Оболикшто ничего не имел, если зрение ослабло, отчего ж и очками не попользоваться, но вот то, что прилагалось к очкам — шляпа, бородка, «будьте любезны» и, особенно, «естественные права гражданина», — недолюбливал. Ему пришлось посидеть на одном совещании, где долго, нудно и непонятно говорили об электрическом социализме, и главными были эти — в очках, с бородками и правами гражданина. Про права они не говорили, но даром, что ли, товарищ Оболикшто в партии с пятого года? Нагляделся на сочувствующую интеллигенцию, насквозь видит. То есть душой они за народ, что правда, то правда, но за народ выдуманный, вычитанный из книжек, написанных такими же сочувствующими в очках. Там у них все добренькие, как сахар в меду, и стоит очкастому сочувствующему помочь мужику на пятачок, так мужик в ответ непременно жизнь положит за други в очках.