Книга Искатель, 2010 №4, страница 22 – Василий Щепетнев, Виталий Забирко, Владимир Соколов, и др.

И у купеческого домика беспризорников, как для благопристойности звали сирот, тоже не было. А зачем им здесь быть? Служащий котлеткой не поделится, у него на котлетку и так рты дома есть. Деньги? Не смешите меня, гражданин.

Зима унесла до тридцати тысяч сирот по одной Москве, слышал он от одного специалиста. Никто точно не считал, конечно. Кому считать и зачем? Будь зима посуровее и подлиннее, мы бы вообще покончили с беспризорниками, продолжал специалист. А теперь пригреет, и повылазят они из щелей, где как-то зимовали, или придут с юга, куда откочевали на зиму. Но это попозже, в апреле, в мае. Дел МУСу прибавится: сироты, сбиваясь в стаи, ничем не уступают взрослым бандам, скорее, наоборот.

Вот и погулял, развеялся, заключил Арехин, поднимаясь по ступеням в дом.

Часовых здесь не водилось, зато была баба-вахтерша, виду злого и сварливого, а когда рот открыла, стало ясно — горластая, одним криком с ног собьет.

— Вы куда, гражданин? Здесь женское учреждение!

— А мне как раз в женское и нужно. Товарища Тюнгашеву повидать пришел.

— Эк куда хватил. Высоко, значит, летаешь?

— Высоко ползаю.

— А мандат у тебя есть? Чтобы ее драгоценное время тратить?

— Есть, есть. — Но никаких бумажек и пистолетов показывать не стал. Просто улыбнулся, и до вахтерши дошло: это ж не гражданин, а чистый господин из прошлой жизни. И она сама тут же соскользнула в прошлую жизнь, перешла на вы и даже хотела принять пальто, шляпу и калоши.

Шляпой и пальто Арехин рисковать не желал, а калоши, что ж калоши... Станет ближе к Берлину, только и всего.

Вахтерша показала, куда и как идти, да он и сам знал: в лучшую комнату, куда ж еще. А лучшие комнаты в домах, подобных этому, всегда располагались в бельэтаже, в левом крыле, рядом с большой залой, где и балы задавать можно, и бостончик соорудить, и просто вечерами ходить в сознании собственной значимости, величины и неколебимости.

— Товарищ Тюнгашева занята! — Перед этой главной комнатой была другая, небольшая, и в ней сидели гражданка с «Ундервудом» и пяток гражданок так, безо всяких инструментов. Первая, очевидно, была секретарем-порученцем, а остальные — служащими среднего ранга. Низший ранг сюда не допускался вовсе, разве в особые приемные дни. Нет, аппарат — всегда аппарат, как бутылка — всегда бутылка. Неважно, что внутри — вино, зельтерская вода или чистый спирт. Форма важнее содержания, сделал Арехин походя философский вывод.

— Она одна занята или с кем-нибудь?

— У товарища Тюнгашевой сейчас находится товарищ Коллонтай!

— Ах, как хорошо! Они-то обе мне и нужны! — И он прошел мимо секретарши. Вот в чем сила и в чем слабость системы: мелкого человека отсеет и перемелет, а того, кто покрупнее, допустит внутрь и, как знать, может, даже переварит и встроит в свой организм.

Товарищ Коллонтай и товарищ Тюнгашева смотрели на него, смотрели и не узнавали. Так и должно быть: обе близоруки и обе стесняются носить очки.

Арехин поздоровался.

— А, это вы, Александр Александрович. — Товарищ Коллонтай знала его и по одному пустяковому делу с шубой, и несколько раз видела в обществе кремлевских вождей. — Вас сюда служба занесла или просто — нелегкая?

— Предчувствие, уважаемая Александра Михайловна, предчувствие. Схватило за руку и повело, не отпуская.