Книга Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер, страница 224 – Роберт Кеппел

Его способность адаптироваться, как у хамелеона, проявлялась и на местах преступлений: он понимал, что такое вещественные доказательства, и устранял их как мог. Если жертва оставляла царапины, он обрезал ее ногти, чтобы под ними не осталось частиц кожи. «В каком-то смысле я даже гордился тем, что меня не поймали… Снимал одежду, не оставлял отпечатков, использовал перчатки. Никогда не хвастался, ни с кем не обсуждал», – говорил он полиции.

Он продумывал и то, как избежать опознания. Если он убивал женщину вскоре после того, как она звонила сутенеру, он затем использовал тот же псевдоним, чтобы вновь «назначить» ей встречу. Это должно было создать впечатление, что он считает ее живой. В деле Мэри Малвар, которое впервые привлекло к нему пристальное внимание полиции, он, опасаясь разоблачения, прижег кислотой царапины на руках – следы той короткой борьбы, которую ее парень и сутенер наблюдали издалека.

Дело Убийцы с Грин-Ривер ясно показывает, как мифы о серийных убийцах до сих пор искажают общественное понимание. Риджуэй, как и Банди, жил «нормальной» жизнью: работал, вступал в отношения, воспитывал ребенка, посещал пятидесятническую церковь. Он не был социальным изгоем – напротив, умел поддерживать ровное, неприметное существование. Это же верно для Гейси, для Банди – всех убийц, которых общество склонно представлять одинокими чудовищами. В реальности они интегрированы в социум куда лучше, чем кажется.

Риджуэй – типичный пример. Он убивал двадцать лет, прежде чем ему предъявили обвинение. Коллеги, бывшие подруги и родственники сочувствовали ему после ареста и не могли поверить в его виновность – реакция, почти зеркальная тому, что окружало Банди в Юте. Жена Риджуэя называла их брак счастливым; брат уверял, что Гэри никогда не казался подозрительным. Те, кто считал, что знали его лучше всех, на самом деле не знали его вовсе.

Он был известен оперативной группе с 1987 года, его проверяли, у полиции были и прежние задержания за приставание, и показания единственной выжившей. Но он избегал ареста, сохраняя ту же ровную, непримечательную манеру поведения, которая усыпляла бдительность его жертв. Как ему удавалось сохранять видимость невиновности даже под прицелом следствия?

По словам прокурора, на допросе у опергруппы Риджуэй проявил обезоруживающую прямоту и готовность сотрудничать. Он признал все, что, как ему казалось, следователи уже знают, и добавил кое-что сверх того. Например, понимая, что есть свидетели, он спокойно подтверждал встречи с некоторыми жертвами. Признав свою «зависимость» от проституток, он объяснял это большим количеством косвенных улик. Его готовность пройти допрос без адвоката и полиграф сделали его менее подозрительным, а результат полиграфа оказался технически неубедительным.

Поведение Риджуэя не соответствовало популярным представлениям о том, каким должен быть «типичный» убийца. В его доме не нашли «трофеев». Но, как показывает мой опыт, его трофеем были сами тайные места, где он оставлял тела. Как и Банди, он обладал ярко выраженным чувством собственничества в отношении ненайденных останков – это и был его скрытый «приз».

Он все же забирал у жертв некоторые украшения, но обращался с ними своеобразно: части украшений он оставлял в женском туалете на работе, где их могли подобрать коллеги. Он наблюдал, как вещи расходятся среди знакомых, и таким образом держал свои «сувениры» на виду и при этом вне подозрений. Это был почти идеальный способ сохранять напоминание о преступлении, не рискуя быть раскрытым.