Книга Восхождение, страница 147 – Николас Биндж

Прямо в воздухе, на высоте пары футов над полом, висела огромная брешь в ткани нашей реальности, других слов я не нахожу. Пульсирующая, бурлящая дыра, переливающаяся тысячью оттенков цвета – от багряного и красного до синего и зеленого.

Она имела собственную и весьма ощутимую гравитацию – меня потянуло к ней от самого входа в пещеру. На нее было страшно смотреть и невозможно отвести взгляд. Брешь господствовала над пещерой, над горой, над миром.

— Это что еще за чертовщина? – изумлено прошептала Палмер.

Мы встали как вкопанные, забыв о надвигающейся сзади опасности. Разноцветная воронка поглотила все наши мысли. Мы утратили способность бояться, паниковать, думать. Осталось лишь одно чувство – благоговейный трепет.

— Это грань, – пробормотал я. Воронка была совсем рядом. Хотелось подойти ближе, коснуться ее. – Пересечение между их и нашим измерениями, сердце гиперкуба.

— Не понимаю, о чем вы говорите, – глянула на меня Палмер.

— Здесь все и кончится, – раздался сзади голос Джета.

Мы с трудом оторвались от дыры. Слишком долго находились в ступоре и позволили Джету, возглавляющему армию левиафанов, себя догнать.

— Вам не удастся отодвинуть их со своего пути. Вы не сможете украсть их реальность. Вы умрете – бежать вам больше некуда.

— Как сказать, – пробормотал я, покосившись на пространственно-временную брешь.

До Джета дошел смысл моих слов, и его лицо исказила гневная гримаса.

— Вы не сможете!

Я посмотрел на своих товарищей. Все они среагировали на мое предложение по-своему: кто-то тяжело вздохнул, другой пожал плечами, третий решительно кивнул, но смысл был один и тот же: что мы теряем?

— Да что ты говоришь…

Мы дружно бросились в сердце гиперкуба.

Нас поглотил бездонный цветной калейдоскоп. Меня потянуло вверх, и я, выпрыгнув из тела, устремился в бесконечность.

I ^[19]

Хэтти, дорогая моя…

Прошло десять лет с тех пор, как я ступил на гору. Отсчитываю годы и месяцы по календарю, слежу за часами, метками на стене, ориентируюсь по своим письмам, поэтому знаю точно. Увы, без этих помощников я времени не чувствую. Мгновения жизни замерли, застыли.

Знаю, что ко мне приедет твой отец. Жду его – вдруг он освободит меня из этой тюрьмы? Хотя я не совсем понимаю смысл слова «ждать» и чувствую: я здесь навечно.

Иногда задаюсь вопросом – зачем я пишу, Хэтти. Что даст тебе мой рассказ? Зачем я тебя в это втягиваю? Истина в том, что я никогда точно не знал ответа. Сперва я считал свои письма своеобразным дневником, который позволяет анализировать происходящее на глубоком подсознательном уровне. Но ведь дневник – он, по сути, письмо самому себе, и всякий раз, садясь писать, я чувствовал фальшь. Я посвятил жизнь игре в прятки, отрицанию прошлого, попыткам забыть себя за новыми задачами и тайнами. Уже не мог говорить с собой честно – не находил нужных слов. Они липли к страницам, будто смола.

Я сбежал от Наоко в больнице и потом делал все возможное, чтобы напрочь вытравить память о Санти и избавиться от гнетущего чувства вины. Увы, нельзя стереть себя полностью, а потом создать заново. Прошлое не даст. Наверное, поэтому осколок почти утраченной прежней личности цепляется за тебя, Хэтти, видя в тебе отражение втоптанной в пыль любви.

Ты теперь, наверное, уже совсем взрослая женщина. Я старик, если меня так можно еще назвать. На самом деле я умер на вершине той горы много лет назад. Почему мое тело до сих пор держится за жизнь, какой в этом смысл?