Книга Босс не по плану, страница 18 – Майя Нур

— Good morning (доброе утро), — говорит Северов. — Gentlemen, shall we proceed in English for the clarity of the record? (господа, предлагаю продолжить на английском для ясности протокола)

Немцы переглядываются. Кивают.

Я выдыхаю тихо.

Первые двадцать минут идут ровно.

Северов говорит по-английски так же, как по-русски — чётко, без лишних слов, с паузами в нужных местах. Немцы отвечают обстоятельно, с цифрами, с ссылками на документы. Я записываю термины, которые могут потребоваться, слежу за экраном и параллельно — краем внимания — за тем, как он работает.

Это интересно — наблюдать за человеком в его стихии. Не в бытовом офисном пространстве, не у кофемашины, не в лифте. В точке, где он абсолютно уверен. Где каждое слово взвешено и поставлено именно туда, куда нужно.

Он не давит. Не доминирует голосом. Просто — знает, что говорит. И это, как ни странно, производит впечатление сильнее любого давления.

На двадцать третьей минуте Вайс говорит что-то про «force majeure clause» (пункт о форс-мажоре) и «indemnification threshold» (порог компенсационной ответственности) — и смотрит в свои бумаги, и добавляет что-то быстро, по-немецки, явно для коллег, но микрофон открыт.

Я пишу на листке: «он сказал — они хотят поднять порог с 15 до 20%».

Двигаю листок к Северову.

Он читает. Смотрит на экран.

— Klaus (Клаус), — говорит он, — I believe you mentioned adjusting the threshold. Could you clarify — are we talking about the indemnification cap or the trigger percentage? (полагаю, вы упомянули изменение порога. Можете уточнить — речь о лимите компенсации или о проценте срабатывания?)

Вайс смотрит на него с лёгким удивлением — той секундной паузой, которая бывает когда человек понимает, что его услышали точнее, чем он говорил.

— The trigger (процент срабатывания), — говорит Вайс.

— Twenty percent is workable (двадцать процентов нас устроят), — говорит Северов. — Provided the review cycle stays quarterly (при условии, что цикл пересмотра останется ежеквартальным).

Вайс кивает. Что-то записывает.

Под столом — там, где не видно экрану — Северов коротко кладёт руку на мой блокнот. Не на руку. На блокнот. Просто — касание. Секунда. «Хорошо». Потом убирает.

Я смотрю в свои записи.

Пишу следующий термин.

И думаю — не думаю. Работаю.

Встреча заканчивается в двенадцать без четверти.

Немцы прощаются с той особенной тщательностью, с которой прощаются люди, умеющие ценить договорённости. Экран гаснет. Северов закрывает ноутбук.

Мы сидим в переговорной — вдвоём, в тишине, которая после часа английского звучит особенно. Я смотрю в свои записи. Он смотрит в стол.

— Хорошо сработали, — говорит он.

— Спасибо.

— Про порог — вы поймали это быстро.

— Он переключился на немецкий. Рефлекс — когда хотят скрыть.

Северов смотрит на меня.

— Вы говорите по-немецки?

— Не особо. Но я слышу, когда человек переключается. Это всегда что-то значит.

Пауза.

— Да, — говорит он медленно. — Это всегда что-то значит.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем обычно. Не изучающе — как-то иначе. Как смотрят на вещь, которая оказалась сложнее, чем выглядела.

Я убираю блокнот в сумку.

— Я сделаю протокол встречи до конца дня.

— Хорошо.

Я встаю. Он тоже встаёт — одновременно, и мы оказываемся ближе, чем обычно. Переговорная небольшая, стол на шесть человек, мы стояли рядом весь час, и сейчас между нами — меньше шага.