Книга Красивая, страница 91 – Марина Кистяева

Он сделал затяжку и уже собирался кинуть окурок под ноги. А нельзя… И пепельницы у нее, конечно же, нет. Откуда ей взяться? Владимир затушил окурок о бесхозно валяющуюся железяку. Выкинет в мусорное ведро потом.

Этот месяц был пиздец какой насыщенный. Он носился как угорелый между городами и людьми. Одна встреча, вторая.

Ему нужны были гарантии.

И ему их дали.

Его и так прилично потряхивало от мысли, что она могла пострадать. Что в целом могли пострадать ни в чем не повинные люди. Ведь просил ее уехать… Нет, осталась, засранка этакая.

Люди Табасова сработали безупречно. Никто не пострадал, за это им отдельное спасибо. Ублюдки, от которых он ушел в первый раз, изрядно прогорели и уверовали, что с помощью его разработок смогут подняться. И начали совершать одну ошибку за другой.

Не угомонились…

Пришлось утихомиривать насильно.

Теперь все. Тишина и спокойствие.

Он согласился работать на Табасова. Теневой олигарх предоставил ему новейшие технологии, лабораторию. Все, что необходимо. За это он гарантировал безопасность.

Ему и его семье.

Савин еще раз вскинул башку кверху.

Пора возвращаться. Все-таки осень на дворе и ночи прохладные. Или это он разгоряченный еще?

Губы сами растянулись в улыбку. Как дурак стоит тут в темноте, зубы сушит.

А что ему не сушить-то? Он счастлив…

Когда за последние годы он испытывал нечто подобное? Владимир не помнил.

Нет, все-таки охрененно, что он встрял.

В свою красивую соседку.

Кольцо завтра подарит, на сегодня, кажись, эмоций хватит.

Или с утра на пальчик ей наденет, пока она просыпается… Поймает нужный момент.

А что, романтик он, в конце концов, или нет?

Это было адски больно. Ее тело разрывалось на части, распадалось на атомы, теряло себя в огненной волне, накатывающей снова и снова. Но где-то на краю сознания, в узкой полоске света между схватками, жило знание, что так и должно быть. Так надо.

— Милая, давай… Давай, хорошая…

— Тася, мальчик… – Голос акушерки прозвучал откуда-то издалека, но слово ударило в самое сердце.

Боже. Мальчик.

Она не успела вдохнуть, не успела осознать, не успела заплакать.

— Тася, еще надо…

— Да…

Тася выдохнула она, не спрашивая, что надо еще.

Она знала...

Через пять минут родильную палату разорвал еще один детский крик. Тонкий, звонкий, требовательный. И этот крик, без преувеличения и пафоса, стал самым прекрасным звуком в ее жизни. Потому что в нем была жизнь. Две жизни. Мальчик. И девочка. Двойня.

Слезы хлынули сами, застилая глаза, скатываясь по вискам в волосы, смешиваясь с потом и болью, превращаясь в чистое, прозрачное счастье. Тася всхлипывала, не в силах остановиться.

И это были не рыдания усталости. Это была благодарность, разрывающая грудную клетку.

Она это сделала. Нет. Не так.

Они это сделали. Она и Володя.

Ее муж. Который девять месяцев поправлял ей подушку, когда токсикоз не давал встать. Который, она знала это сто процентов, матерился про себя, но лично отправлялся к соседке за клубникой в десять часов вечера или искал по поселку малосольные огурцы, будь они неладны.

Который ни разу не усомнился, когда сомневалась она.

Который держал ее руку всю дорогу до больницы и отпустил лишь тогда, когда ее увезли на каталке.

— Мамочка, кого вам первого положить на грудь?

Тася сквозь пелену слез, сквозь ватную тишину после шторма, прошептала едва слышно: