Книга Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе, страница 16 – Анна Флин

По рядам проходит едва слышный шорох. — Каждый промах фиксировался, — добавляет она без тени сочувствия. — Каждая истерика. Каждая истощённая слабость. Каждая попытка переложить ответственность. Наставница поднимает взгляд. — Дополнительные баллы начислялись за прогресс, — говорит она. — За способность учиться быстрее других. За устойчивость. За умение оставаться полезной даже тогда, когда условия становятся неблагоприятными. Она закрывает свиток. — Из ста кандидаток в итоговый список вошли десять. Остальные не соответствуют требованиям Отбора. Короткий кивок. Начинается чтение. По рядам идёт микродвижение: чужие ресницы дрожат, губы едва заметно раскрываются, чьи-то пальцы сжимают ткань до белых костяшек. И в этот момент вдруг становится предельно ясно: я сделала всё, что могла. Не потому что мне так уж важен этот отбор. Плевать мне на него, если честно. На принцев, на корону, на этот позолоченный балаган с запахом страха. Но раз уж это игра — а я отчётливо чувствую, что это именно игра, вывернутая логикой моего собственного подсознания, — значит, и здесь я обязана быть лучшей. Лучшей из лучших. Иначе зачем всё это? Зачем эта дебильная кома, в которой сознание, видимо, решило построить себе целое государство с коронами, интригами и идиотскими правилами. Если уж мне дали второй заход — пусть даже такой странный, кривой и явно с издёвкой, — я не собираюсь играть в полсилы. Я не из тех, кто просыпается в другом мире, чтобы быть статистом. Я здесь, чтобы выиграть. Хотя бы потому, что иначе это было бы слишком глупо даже для моего подсознания. Начинается чтение. Первое имя. Девушка вздрагивает так, будто её ударили током. Делает шаг вперёд и прижимает ладонь к груди, как в дешёвой мелодраме. Глаза влажнеют. Улыбка дрожит. Второе. Третье. Имена падают, как удары. Считаю. Раз. Два. Три. Пять. Семь. С каждым именем воздух в зале становится гуще. Кто-то перестаёт дышать. Восьмое имя. Зал выдыхает. Девятое имя. И вот теперь начинается самое вкусное. Холод поднимается снизу вверх — от ступней к коленям, дальше к животу, к горлу. Чистая физиология. Мозг всё ещё работает, хоть тело и пытается устроить драму. Передо мной стоит Иара. Чёрные волосы, густые, блестящие, как воронье крыло. Срез ровный. Идеальный. Всё на месте. Улыбка едва заметная — такая, которой люди улыбаются, когда уверены, что мир принадлежит им. Я ненавижу её. До скрипа в зубах. Та самая, что когда-то ночью отрезала мне волосы. Я ненавижу её за это ощущение мира как личного имущества. За уверенность, что чужое можно портить просто так. За то, что она даже сейчас стоит ровно, спокойно, будто ничего не сделала. И больше всего — за то, что я тогда промолчала. Эта ненависть не пылает. Она холодная. Концентрированная. Иара поворачивает голову вполоборота и бросает взгляд на мою диадему. Не на лицо. На диадему. Как на украденную корону. Её глаза медленно прищуриваются. Взгляд скользит сверху вниз — от камней к шее, от шеи к плечам — лениво, унизительно, как будто она мысленно примеряет, с кого и в каком порядке будет сдирать кожу. Уголок рта дёргается. Она смотрит так, будто говорит: ты здесь ошибка . Я встречаю её взгляд спокойно. Чуть наклоняю голову.

А потом, не отрывая глаз, медленно провожу большим пальцем по горлу — от одного края ладони к другому. Жест крошечный. Почти незаметный. Его можно принять за случайное движение. Но она понимает. Её зрачки расширяются ровно на долю секунды. Я добавляю едва заметную улыбку — вежливую, почти светскую. Иара делает вид, что поправляет браслет, но пальцы сжимаются слишком сильно. Наставница тянет паузу. Долго. — Иара, — произносит наставница. Иара делает шаг вперёд сразу, без паузы, будто знала ответ заранее. Подбородок приподнят, спина прямая. Она идёт медленно, позволяя взглядам скользить по себе, и в какой-то момент поворачивает голову ко мне. Смотрит победно. Так смотрят те, кто уверен, что всё уже кончено. Ну что, выкусила, лохушка — читается у неё в глазах так отчётливо, что почти не нужно воображения. Она задерживает взгляд на секунду дольше, чем позволяет приличие, и только потом отворачивается и занимает своё место среди отобранных. Десятое имя. Последнее. Последнее место. Всего одно. И оно должно быть моим! Обязано. Сердце вдруг начинает биться слишком громко. Кажется, его слышно всем. В горле сухо. Я чувствую, как напряжение собирается под кожей, как тело готовится либо бежать, либо ломаться. Но я не прячусь. Я стою. Держу лицо. Челюсть расслаблена ровно настолько, чтобы не выдать дрожь. Спина прямая. Плечи опущены. Вдох — медленный. Выдох — контролируемый. Всё, чему меня учили, сейчас сходится в одну точку. В зале тишина такая плотная, что кажется — если кто-то вздохнёт, она треснет. Я позволяю себе только одну мысль — короткую, злую, упрямую: Ну давай. Давай же! Потому что если после аварии, после комы, после всех этих месяцев боли и унижений ты сейчас просто вычеркнешь меня — это будет самая тупая шутка моего подсознания.Время растягивается. Секунда длится вечность. Я успеваю заметить, как у кого-то в первом ряду дрожит спина. Как пламя свечи качается от чужого дыхания. Как где-то в зале скрипит камень под чьей‑то ногой. И только потом, наконец, звучит последнее имя. — Эллария, — произносит наставница. Имя вычурное, как занавес в театре: много букв, много пафоса, мало смысла. Я моргаю. Потому что имя — чужое. Не сразу доходит, что это — моё. Точнее, «моё» в этом мире. Секунда. Две. И потом я понимаю по тишине. По тому, как все одновременно поворачивают головы. По тому, как Иара замирает. По тому, как внутри зала рождается гул удивления. Я делаю шаг вперёд. По залу идёт шёпот. Люблю этот звук. Он означает: «так не должно было быть». Хранительница слегка приподнимает подбородок. Наставница, словно оправдываясь, добавляет сухо: — Прошла по баллам обучения. Не по красоте. Не по интересу Сыновей. По мозгам. Это злит всех. Иару — особенно. Я вижу, как у неё напрягается челюсть. Как она на мгновение теряет контроль над лицом и возвращает его обратно, натягивая улыбку, как маску. Сто девушек смотрят на десятую. На ту, которая вытащила себя красотой. Головой. И вдруг становится так тихо, что я слышу, как свеча рядом потрескивает, выплёвывая каплю воска. Хранительница отворачивается. Решение принято. Аплодисменты звучат вяло, как из вежливости, как будто зал не знает, можно ли хлопать.