Книга Контракт на любовь, страница 37 – Яра Славцева

Я смотрел на экран секунд пять, как полный идиот. Потом ответил:

Высокая честь. Передайте, что я тоже считаю его не самым простым подростком.

Ответ пришёл быстро:

Это он и так знает. У него лицо специально для сложных судебных процессов.

Я усмехнулся.

И тут же, почти без паузы, пришло второе сообщение:

Виктор… спасибо за утро. И за то, что не сделали его неловким.

Вот тут я уже не стал отвечать сразу.

Потому что хотелось написать что-то опасное. Честное. Что-то вроде: оно не было неловким, потому что с тобой всё слишком настоящее.

Вместо этого я написал:

Не за что. Хотя, если честно, я всё ещё не уверен, что омлет спас ситуацию.

Она ответила почти мгновенно:

Омлет был хорош. Ситуация — пока нет.

Я откинулся в кресле и посмотрел в окно.

Вот именно.

Ситуация пока нет.

И самое неприятное, что мне уже не хотелось её “спасать” в прежнем смысле слова — загнать обратно в формальности, рамки, правила, удобную схему. Мне хотелось её прожить.

А это, если вдуматься, уже почти диагноз.

Иногда счастье ломается не громко.

Не так, как в кино, где кто-то обязательно кричит, хлопает дверью, уезжает в дождь и оставляет за собой красиво страдающего партнёра в полутьме гостиной. В жизни всё обычно прозаичнее и потому больнее. Достаточно одной резкой интонации. Одного взгляда. Одного момента, когда ты вдруг слышишь в любимом мужчине чужую тень — и твое тело уже не интересуется, что он имел в виду на самом деле. Оно просто вспоминает. Сжимается. Закрывается. Делает шаг назад, даже если сердце в это время делает шаг вперёд.

Мы переехали к Виктору через неделю после той ночи.

Не торжественно. Не романтично. Без музыки, объятий на пороге и ощущения, что теперь начинается новая жизнь. Новая жизнь, если честно, начиналась у меня уже столько раз, что я перестала верить в красивый старт. Обычно всё начиналось с коробок, списков, детских истерик, потерянных зарядок и вопроса: «Мам, а Кеша поедет на переднем сиденье или как обычный гражданин?»

— Как гражданин, — сказала я тогда Степану.

— Это дискриминация динозавров, — немедленно сообщил Захар.

— Это безопасность движения, — ответила я.

— Это скука, — подытожил младший и всё равно усадил Кешу так, будто тот лично контролирует маршрут.

Переезд прошёл удивительно мирно. Слишком мирно. Настолько, что я всё время ждала подвоха. Когда живёшь в режиме вечной обороны, спокойствие начинает казаться подозрительным. Как тишина в детской, когда младшему всего четыре. Сразу ясно: либо спит, либо рисует на стене фломастером слово “динозавр” с ошибками.

Но дом Виктора вдруг начал подстраиваться под нас так, будто всегда умел быть домом, просто долго этого стеснялся. На кухне появились детские чашки. В ванной — маленькая синяя ступенька для Степана. В прихожей — хаос из ботинок, рюкзака, моей сумки, Захаровых кроссовок и однажды даже Кеши, забытым лицом вниз на ковре, как павшего бойца после особенно трудного дня.

Самое страшное заключалось в том, что мне стало там хорошо.

Не “удобно”.

Не “терпимо”.

Не “ну хотя бы не съёмная клетка на окраине”.

Хорошо.

Степан, кажется, влюбился в Виктора на второй день после переезда, когда тот сварил ему кашу и заявил с абсолютно серьёзным лицом:

— Чтобы быть сильным, как тираннозавр, нужно есть.