Книга Веселые и яркие, страница 5 – Али Розен

— О, ты же Кэл Дюран из Джайентс, — говорит муж Сары, Джереми, стукнувшись с ним кулаками. — Сочувствую из-за твоего колена, чувак. Хочешь пива? — Он хватает Кэла под локоть и утаскивает на кухню.

Кажется, всё идёт куда проще, чем я думала.

Все идут за ними, потому что в этом доме больше никуда никто не ходит. Уже начинается хаос. Мои три племянницы ругаются и играют в «щекоточного монстра». Итан — которому в десять лет уже пора бы прекратить — тянет ко мне руки, пока я его не поднимаю. Мои сёстры, жена Нины Дженни и мама громко спорят о новой идее Нины открыть бизнес по продаже специй.

— Ну кому нужна целая банка тмина? А что если продавать по одному унцию? — Дженни и мама против, Сара за. Меня никто не спрашивает. Хоть я и работаю в сфере продажи еды — всем всё равно.

Я усаживаю Итана на высокий стул у огромной кухонной стойки и придвигаю тарелку с сырами. Мы вдвоём тихонько жуём, два интроверта среди этого сверхзвукового хаоса.

Кэла прижал Джереми разговаривать о футболе, но каждые пару минут его глаза находят мои — будто спасательный круг в море, где я обычно тону.

— Так, леди и микробы! — хлопает папа, пытаясь собрать внимание всех.

— Вообще-то, знаешь, это может быть обидно — называть нас микробами, — говорит моя маленькая племянница Кара.

— В этом сценарии ты — леди, — отвечает папа очень серьёзно.

— А мы, мальчики, микробы, — шепчет Кэл Каре, и она хихикает.

— Ужин готов, — продолжает папа. — Брит сделал я, так что заранее извиняюсь. Но латкес я купил лично, так что они должны быть нормальными.

Он поднимает картофельные оладьи, которые ему запретили готовить, потому что он реально ужасный повар, и ставит их рядом с суховатым бритом.

Все набирают еду. Когда я беру несколько латкес, папа щедро кладёт мне сверху яблочное пюре и сметану, будто я сама не справлюсь.

Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись друг к другу, как всегда, когда за столом на десять человек сидит двенадцать. Его нога касается моей — тёплая, уверенная — и я чувствую, как учащается пульс.

— Итак, Кэл, — говорит папа, обращаясь к моему ненастоящему парню. — Что ты знаешь о Хануке?

— О. — Кэл удивительно уверенный. — Это праздник победы Маккавеев, маленькой группы, которая выступила против огромной армии, пытавшейся запретить иудаизм. Когда они вернули свой храм, масла было только на одну ночь, но оно горело восемь. Поэтому Ханука длится восемь дней.

Он бросает взгляд на меня, чуть приподнимает бровь, уголки губ в хитрой улыбке — как щенок, который ждёт похвалы. Я понимаю, что мне не стоит находить это таким сексуальным — парень просто пять минут погуглил. Но то, как он гордится, что справляется… это чертовски мило. Я незаметно показываю ему большой палец под столом.

— Абсолютно верно, — говорит папа. — Вообще почти любой еврейский праздник можно описать так: нас пытались убить, мы каким-то образом выжили, и теперь пора есть.

И он снова хлопает, будто мы все ждали разрешения, а не пытались понять, как бы аккуратнее избежать его еды.

Хаос возобновляется. Все говорят одновременно, осторожно ковыряя брит.

Странно смотреть на свою семью, понимая, что теперь всё это впервые проходит через чужой взгляд. Как мило, что Кэлу нравятся мои племянники. Как приятно слышать, что он смеётся над папиными сухими шуточками.