Книга Веселые и яркие, страница 13 – Али Розен

Меня словно приподнимает, я встаю на носки — меня тянет к нему всей собой.

Я бы отдала всё, лишь бы он снова поверил, что заслуживает жить.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти. Я замираю, сжимая его рубашку. Он слишком высокий — ему придётся наклониться. И в этом ожидании есть что-то головокружительное. Я не контролирую, решает он. Хочет ли он поцеловать меня.

Я чувствую, как он медленно склоняется ко мне… медленно… намеренно…

И вдруг всё это медленное превращается в резкую остановку. Он делает шаг назад.

— Я не могу, — шепчет он.

Воздух возвращается в мои лёгкие, но я молчу. Теперь, после всего, что я узнала, вся его сдержанность за эту неделю понятна. И я понимаю, почему он думает, что не может — даже если мне хочется, чтобы он нашёл в себе ещё немного смелости и шагнул обратно.

Но я не хочу давить. Не хочу усложнять ему жизнь. Всё то же желание, что было у меня с первой минуты — быть для него буфером от всего тяжёлого — никуда не делось.

— Всё в порядке, — говорю я.

Он нервно проводит рукой по волосам, но не отводит взгляд. И, не отпуская меня, ведёт обратно к дому. Наши шаги и ветер снова становятся единственным звуком.

Перед самыми ступеньками он останавливается и смотрит на меня:

— То, что я играл рядом с тобой… это было таким облегчением. Но это не совсем я. Я никогда не научился быть полноценным человеком, понимаешь? Я рос рядом с ней — я был как половинка целого. И теперь я неполноценен. Ты мне слишком нравишься, чтобы... Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто сказал достаточно. И хотя я с этим не согласна, я понимаю. Он пытается защитить меня. Точно так же, как я только что думала защитить его.

— Тебе не обязательно заходить, — говорю я. Но он сразу качает головой.

— Нет, пожалуйста, дай мне сегодня ещё побыть тем парнем. Я не выдержу мысли, что пропущу последнюю ночь Хануки.

— Даже если мой папа доделал латкес?

Он фыркает от смеха, и я так рада увидеть его настоящую улыбку вновь. Может, он и не верит, что это настоящий он — но я никогда не видела человека более цельного.

— Ни за что не пропущу, — говорит он и берёт меня за руку, ведя внутрь.

Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри — и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь — сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

— Ты, должно быть, Мириам, — говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает с облегчением. — Я Джуди, а это Чарльз. Так здорово, что ты здесь.

— Спасибо, что пригласили, — отвечаю я, заходя внутрь.

Дом у них безупречный. Не вычурный, просто очень аккуратный. Повсюду рождественский декор — венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санта на консольном столике, пуансеттии² в каждом горшке.

Всё приятно, мило. Они берут моё пальто, предлагают напиток; на столике — тарелка сыра и крекеров, идеально разложенных. Я замечаю свой любимый сыр и улыбаюсь — понятно, кто попросил положить его.