Онлайн книга «Кофе, кот и Воронцов»
|
Потом Вяземский ответил тихо - почти шёпотом, но от этого голос звучал только страшнее: — Потому что ищут не нарушение. Повод. * * * Через два дня меня вызвали к проректору. Кабинет был большим, светлым, с дорогой мебелью и картинами на стенах. Проректор сидел за массивным столом - таким, что между нами поместилась бы ещё одна комиссия. Он улыбался. Вежливо. Сдержанно. Как человек, который знает, что его слова принесут боль, но обязан их сказать. Разговор длился двадцать семь минут. За это время слово «репутация» прозвучало одиннадцать раз. Я считала. Потому что если не считать, можно было сойти с ума. «Имидж университета» - восемь. «Повышенное внимание контролирующих органов» - пять. «Общественное мнение» - четыре. «Необходимость быть максимально прозрачной» - три. Мне настойчиво советовали быть осторожнее. Избегать двусмысленных ситуаций. Не давать поводов даже для самых нелепых подозрений. Работать спокойнее. Снизить публичную активность. Не привлекать внимание. Никаких интервью. Никаких громких заявлений. Только тишина, только бумаги, только работа - и пусть всё уляжется само. Я слушала. Кивала. Смотрела на его руки, сложенные на столе, и вдруг поймала себя на странной мысли: этот человек не враг. Он просто боится. Боится так же, как я - только по-своему. За своё кресло. За свою репутацию. За свою должность. И он готов меня принести в жертву, чтобы спасти себя. Получалось, будто виновата именно я. Не тот, кто организовал всю эту вакханалию. Не тот, кто писал запросы. Не тот, кто методично перекапывал мою работу. А я. Просто за то, что оказалась видимой. За то, что меня заметили. За то, что я существую. Внутри закипала злость - но она была такой слабой, такой далёкой, что я даже не стала её слушать. Усталость заглушала всё. * * * Спать перестало получаться. Я ложилась в час. Потом в два. Потом в три. И каждый раз лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, перебирая в голове списки документов, которые ещё не проверили. В полшестого, когда первые птицы начинали осторожно перекликаться за окном, я сдавалась, вставала и шла варить кофе. Кофе больше не помогал. Он просто заменял кровь - тёплый, горький, обжигающий. Без него я чувствовала, что могу развалиться на части прямо на пороге аудитории. Иногда я открывала документ на ноутбуке и несколько минут смотрела в экран. Строчки расплывались, буквы танцевали, и я не могла вспомнить, зачем вообще открыла этот файл. Что я хотела проверить? Что искала? Смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Однажды поймала себя на том, что написала дату двухлетней давности в ведомости текущего семестра. Просто машинально - рука сама поставила цифры, которые уже не имели значения. В другой день не смогла вспомнить фамилию собственного студента. Стояла перед списком группы, смотрела на двадцать имен - и одно из них, самое обычное, знакомое, вылетело из головы, оставив после себя пустоту, которая пульсировала в висках. Я перебирала варианты, как чужой язык, и на пятой минуте просто написала Петров. Не тот. Совсем не тот. А ещё через день начала лекцию словами: — Доброе утро… И замолчала. Аудитория смотрела на меня. Пятьдесят пар глаз - молодых, внимательных, привыкших к тому, что я говорю чётко, ясно, уверенно. Они ждали. Я стояла, сжимая в пальцах лекцию, и не могла вспомнить, где мы остановились на прошлом занятии. Тема вертелась где-то на границе сознания, но не давалась - будто кто-то запер её в шкафу и потерял ключ. |