Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 38 – Ира Орлова

— Егор? – переспросить успеваю прежде, чем мозг складывает два и два.

— Да. Отец Ани.

Просто фраза. Два слова.

А у меня внутри будто кто-то выдёргивает несущую балку.

И именно в эти несколько секунд, пока я стою, как парализованная, дверь комнаты распахивается. Влетают дети.

Лёва, с фломастером в руках и листом бумаги, исполосованным зелёным динозавром и Аня, сияющая, как лампочка, явно довольная результатом.

— Мама, посмотри, что я Ане нарисовал! – радостно орёт мой сын.

— Мама, ну смотри! – Лёва суёт мне листок под нос. – Это динозавр, он Аню защищает! Видишь зубы?

— А я ему глаза рисовала! – радостно добавляет Аня. – И хвост! Большой-пребольшой!

Они что-то наперебой рассказывают, тянут меня за рукав, за руку.

А я… ничего не слышу.

Ужас накатывает так, что тело становится чугунным.

Затылком чувствую тяжелый взгляд Гордея.

Словно он очень-очень медленно снимает с меня кожу живьём.

Повернуться не могу.

Шевельнуться не могу.

Горло сжимает до тошноты. В ушах гул, сердце колотится, как ненормальное. Где-то высоко, в горле, а не в груди.

Я механически киваю на рисунок, даже не сфокусировав взгляд:

— Да, очень… красиво… – голос свой не узнаю.

Деревянный он какой-то становится.

— Мама, а покажи дя… – начинает Лёва, и я срываюсь:

— В комнату! – слишком резко, почти кричу. – Быстро в комнату. Оба.

Дети ошарашенно смотрят на меня. Аня тут же поджимает губы, Лёва обиженно хмурится.

Я никогда на них так не повышала голос.

— Но… – начинает сын.

— Лёв, – выдавливаю, пытаясь хотя бы взглядом смягчить. – Пожалуйста. Потом. Иди, зайка.

Он нехотя разворачивается, тащит Аню за собой, шепчет ей что-то оправдательное – мол, мама странная, но не злится. Дверь в комнату захлопывается, оставляя нас с ним один на один.

Я стою к Гордею спиной, держась рукой за край детского шкафчика, как за перила над пропастью.

Повернись.

Мозг шепчет, как приговор. Ноги свинцовые, позвоночник будто заледенел.

Я делаю вдох. Он не получается. Ещё один. Такой же обрывочный получается. Грудная клетка не слушается, сердце лупит в горле.

Костяшки пальцев белеют.

Я заставляю себя развернуться.

Воздух вышибает из лёгких.

Гордей стоит почти вплотную. Полметра, может, меньше. Не прикасается, не нависает, но ощущение такое, будто всё пространство вокруг уже его, и мне в нём места не осталось.

Лицо… чужое. Как будто того человека, которого я знала, подменили на другого более злого и грубого.

Таким я его ещё не видела.

Слишком спокойным. До жути спокойным. От этого спокойствия мороз по коже. Честно, лучше бы орал.

Губы поджаты в тонкую линию. Желваки гуляют на скулах. Челюсть так сжата, что слышно, как скрипят зубы.

Глаза…

В них такая тьма... Черная. Засасывающая. Опасная.

Он смотрит на меня долго. И я понимаю, что он не ищет слов. Он их фильтрует. Проглатывает всё, чем мог бы меня сейчас раздавить, всё, что, по-хорошему, давно уже выложил бы. Останавливает себя, чтобы не сорваться на первый мат и не сказать то, после чего обратно дороги не будет ни у него, ни у меня.

— Ладно, – произносит наконец Гордей ровно и негромко. – То, что тебе на себя плевать – я уже понял.

Резко скользит выразительным взглядом вниз-вверх по моему простому платью, по торчащим ключицам под ним, по тому как оно висит на мне.