Книга После развода. Я не твоя война, страница 69 – Марта Макова

— Значит, решил жену вернуть, да, Дим? Свою старую кошёлку теперь в постель уложишь? Соскучился по унылому семейному сексу?

— Заткнись! — рявкнул я и всё-таки сорвался.

— Заткнись! — тогда рявкнул я и всё-таки не сдержался и грохнул кулаком по столу. — Не смей свой рот на Ольгу разевать!

Моя жена была неприкосновенна. Ни для кого. Никто не смел трогать её ни словом, ни делом. Ни мои друзья, ни знакомые, ни родители и уж тем более не любовница.

Ада отшатнулась и обиженно поджала губы.

— Я думала у нас всё серьёзно.

Я скептически приподнял бровь. Ну не дура ли?

Ада, конечно, не раз задавала вопросы о наших отношениях, о своём статусе в них, заводила разговоры о так желанной ей свадьбе, но я всегда пресекал эту болтовню прямым и недвусмысленным ответом, что мне ничего этого не нужно.

— Нет, ничего серьёзного у нас нет, не было и не будет. Не строй из себя дуру и оскорбленную невинность, Ада. — отрезал я. — Не начинай снова этот бессмысленный разговор.

Этот прощальный диалог мне порядком надоел, и я поднялся из-за стола.

— Закончим на этом. Прощай, Ада. — посмотрел сверху вниз на растерянную любовницу и пошёл на выход из ресторана.

— Чем она лучше меня? — догнал меня полный отчаяния голос Ады.

Всем лучше.

Поворачиваться и отвечать не стал. Не собирался обнажать свою душу перед девицей, к которой сейчас ничего, кроме раздражения и досады, не чувствовал.

А ещё злости на самого себя. За то, что был последним козлом и придурком, который протащил свою любимую женщину по всем кругам ада.

Я помнил тонкие пальцы, перебирающие листы с нотами. Когда мы познакомились, Оля училась на хоровом отделении нашего музыкального училища. Она такая утончённая была. Неземная какая-то. Хрупкая. Совсем не вписывалась в моё на тот момент представление о девках. Меня окружали совсем другие особи. Более развязные, смелые в поступках. Яркие до вульгарности. С ними было просто и понятно: посидели в компании, отдохнули, переспали по обоюдному согласию и без претензий разбежались.

Оля была другая. Её хотелось защищать. Оберегать хотелось от грязи. В которую я сам же в, конце концов, после стольких лет жизни, её и мокнул с головой. Сам же вот эту хрупкость её хрустальную ломал. Да с таким хрустом и треском, что весь город слышал и радостно скалился в предвкушении очередной серии шоу развода идеальной семьи Ковтун.

А потом метался раненым зверем по дому. Вспоминал, как раньше проходил по вечерам домой, загруженный и вымотанный после трудового дня. Стараясь не шуметь, заходил в прихожую и прислушивался.

Тихий Олин голос вёл меня по тёмной квартире до приоткрытой двери в спальню, как светящаяся путеводная нить Ариадны. Я останавливался и осторожно, чтобы не потревожить, заглядывал в неё. Оля укачивала на руках крошечную Миру и, склонив голову к засыпающей дочери, тихо пела колыбельную. Мадонна с младенцем на руках. Ничего прекраснее я в своей жизни больше никогда не видел. Сердце замирало.

Есения у нас родилась уже когда мы жили в доме, который я построил для семьи. И я также возвращался вечерами и тихо крался по ступенькам лестницы, по коридору, до дверей детской, из-под которой падала полоска приглушённого света ночника. Приоткрывал дверь, смотрел и слушал тихое пение жены, укачивающей нашу младшую дочь. Тихий и чистый голос жены, поющей колыбельную.