Книга Билеты в один конец, страница 159 – Слава Доронина

— Доброе утро. Как мы чувствуем себя? – произносит на английском с заметным акцентом.

«Я в порядке, спасибо», – едва не огрызаюсь по-русски, но сдерживаюсь.

— Бывало и лучше, – отвечаю.

Она опять смотрит на монитор, удовлетворенно кивает:

— Судя по параметрам, сейчас все нормально. После серии приступов мы ввели вам диазепам, поэтому, вероятно, чувствуете слабость.

— Угу, есть такое, – бурчу я.

Она еще что-то говорит про анализы, про то, что меня подержат под наблюдением неделю-другую, и сейчас подойдет врач и все расскажет. Я почти не слушаю. Потому что каждый раз одно и то же. Знаю все наизусть. И торчать тут несколько дней – скука смертная.

Медсестра уходит, и вместо нее появляется врач. Рассказывает, что дальше ждет по лечению. Прогнозов таких оптимистичных, как вначале, уже не дает. По крайней мере, именно это я и слышу. Но Таня, кажется, принимает его слова наоборот с воодушевлением и надеждой. Или не до конца понимает, что еще два-три подобных эпизода – и нейростимулятор можно высовывать.

Врач уходит. Я прошу Таню открыть окно и смотрю в него, стараясь не нагружать мозги активностью. Но это как защитная реакция… Перебираю в голове фамилии, цифры. Мне пиздец как страшно лишиться вот этой разумной своей части. Пиздец как.

— О чем думаешь? – тихо спрашивает.

Медлю с ответом. Что ей сказать?

— Думаю, что вы с Алисой, должно быть, здорово перепугались, – ухожу от прямого ответа. – Прости, заставил понервничать.

— Все наладится, – снова берет меня за руку.

Я прикрываю глаза на пару секунд. Все наладится, конечно. Если эпилепсия не возьмет свое.

И сказать ей об этом тяжело. Хотя я знал, что все будет на грани в этих отношениях, когда дал добро. Но по-другому, наверное, и не смог бы в тот момент, а сейчас поздно включать обратку. Эгоизм это или голый расчет был, не знаю. Скорее слабость. Потому что впервые не смог тогда сказать «нет». И в первую очередь – себе.

Как и признавать сейчас, что облажался и подвожу другого человека. Я, выходит, обманул ее. Дал поверить, что мы победим заразу. Хотя знал, что шансов мало. Гореть мне за такое в аду. И за эти слезы на ее лице.

Свободной рукой неуклюже пытаюсь вытереть влажную щеку напротив.

— Если этот не поможет, есть другие способы… Мы еще поищем методики… Сейчас столько всего разрабатывают… – произносит, будто себя в первую очередь убеждает.

Спорить бессмысленно. Хотя мы обсуждали, что больше по врачам я ходить не буду. Но отнимать у нее сейчас надежду, когда она так расстроена, не хочу.

— Угу, – неопределенно мурлычу я и глажу ее щеку.

Лиссабон постепенно заливается ранним солнцем. Красиво. Город не стал ближе за эти месяцы лечения, но отчасти стал домом.

Таня хотела знать, о чем я думаю? О том, какое это все-таки дерьмо и одновременно наслаждение вся эта ситуация. Во что она превратила мою жизнь?.. Я и сам с надеждой по самое не балуй, и в эйфории, и в медикаментозной тупой боли. И даже злостью. Что не встретил ее чуточку раньше, и было бы у нас больше времени.

Машинально касаюсь пальцами повязки под ключицей, там под кожей прячется корпус нейростимулятора. Теоретически должен отслеживать приступы и блокировать их электрическим импульсом. Ха. Но не сработал. Счастливая статистика в чем-то обошла стороной. Хотя оно и понятно. Везде удачу не поймаешь.