Книга По доброй воле, страница 62 – Слава Доронина

Пытаюсь поднять руки. Получается только с одной, на которой нет проводов. Она по локоть в бинтах. На лице, похоже, тоже они. Какой кошмар.

— Это была кислота, да? – спрашиваю я, запрещая себе думать о том, что теперь навсегда уродина.

Григорий молчит, но я вижу ответ в его глазах.

— Кто это сделал? – продолжаю выяснять. – Зачем?

Вопросов так много, но еще больше – непонимания. Я же никого не трогала, жила свою жизнь, занималась бизнесом, не желала никому зла…

— Скоро станет известно. – Григорий протягивает руку и трогает мой лоб, нежно поглаживая кожу. – Ты почти сутки спала. Что-нибудь болит?

Это Монастырский? Скорее всего, он. Больше некому.

— Принесешь зеркало?

— Лицо почти не пострадало, ты закрыла его руками. А вот им повезло меньше. – Шахов переводит взгляд на мои кисти. – Сейчас ты под сильными обезболивающими, боль не чувствуешь, но на тыльной стороне ладоней нет живого места. Потребуется операция. Как только придешь немного в норму, я все организую.

Удивительно, как мир способен перевернуться за какой-то короткий миг. Я не хочу находиться в стенах больницы, не хочу никаких операций. Почему нельзя отмотать время назад, задержаться в другом месте? Только бы не быть сейчас там, где я есть.

— Говоришь, спала почти сутки? И ты все это время был со мной? – удивляюсь тому, что Шахов забросил дела.

Мы ведь и так провели на отдыхе больше времени, чем он планировал.

— Да, был с тобой все это время.

— А бабушка?

— С ней Захар.

Чувствую подвох. Да и знаю я бабушку, она бы была рядом каждую минуту.

— С ней все хорошо?

— С Анной Иосифовной все в порядке, – сдержанно отвечает Григорий.

— Ты меня обманываешь.

Шахов хмыкает и отводит глаза.

— Ты в реанимации. Здесь нечего делать пожилому человеку со слабым сердцем.

Так и есть. Обманывает.

— Ладно. Мне нужно уехать. Через несколько часов вернусь.

Григорий поднимается на ноги, оставляет у меня на лбу легкий поцелуй и уходит.

Хочется плакать от бессилия. Медленно осматриваюсь. Наверное, я и впрямь под какими-то сильными препаратами: реальность воспринимается словно сквозь призму, мысли вялотекущие. Только не эмоции. Их сейчас глушат лекарствами, но я точно знаю, что позже они дадут о себе знать в уродливых сочетаниях, в кошмарах, панических атаках. Как и произошло после смерти Миши.

В палате появляется медсестра. Молча проверяет показатели на мониторе, вводит лекарство в капельницу.

— Я хочу посмотреть на себя в зеркало, – произношу уверенно.

Девушка, бегло взглянув на меня, делает вид, будто не услышала просьбу.

— Я хочу посмотреть на себя в зеркало, – повторяю тверже.

— Григорий Игоревич запретил.

Убито прикрываю глаза.

— Мало ли что он запретил! Принесите мне зеркало! И не смейте ему звонить.

На лице медсестры появляется озадаченное выражение. Она раздумывает с минуту, а потом выходит из палаты. Возвращается с небольшим зеркалом и садится передо мной.

— С руками очень плохо. Особенно с правой кистью. Она больше пострадала. Но вы сейчас находитесь в лучшем ожоговом центре. Врачи обязательно все исправят.

— На подбородке и щеках повязки. Ничего не видно. Там серьезные ожоги?

— Глаза не пострадали, это большое везение, чудо. Когда вы поступили, на вас была водолазка и куртка. Григорий Игоревич оперативно собрал бригаду врачей, было много шума. Все могло быть в разы хуже…