Книга Хозяин пустыни, страница 39 – Слава Доронина

Выцарапать глаза теперь охота еще и Ясину, который решил, что я только на это и гожусь.

Прав был Гринсбург: аборигены. И если у них существуют жертвоприношения, то Наумова-старшего я бы отправила на этот ритуал первым.

* * *

Ясин выходит первым, открывает мою дверь. Я выбираюсь следом. Ноги дрожат.

— Ты будешь жить в отдельном шатре. Под охраной. Никаких прогулок. Никакой связи с внешним миром. Твой телефон и документы у меня. Можешь пока изучать язык, если станет скучно.

— А Марк? Ты его отпустишь? Пожалуйста…

Ясин смотрит на меня. Долго. Затем делает шаг ближе. В темноте его глаза — две черные бездны. И никакой надежды, что мои желания и условия будут приведены в действие.

— То, что я тебя спас и выкупил, не означает, что я буду считаться с твоим мнением, — отрезает он и кивает Каилю, который появляется из темноты. — Отведи её. И проследи, чтобы не выходила. Пусть займется изучением языка. Вышиванием, готовкой. Чем угодно. Организуй ей досуг. Я вернусь через два дня.

Отсрочку дает? Это наверное хорошо. Если за несколько часов поездки он не успел остыть и принять какое-то решение, то за пару дней, возможно, отойдет, и отпустит. Надо вести себя хорошо.

Лишь бы потом не стать его личной Шахерезадой, которая должна будет его развлекать тысячу и одну ночь.

Я разворачиваюсь и иду за Каилем. Песок скрипит под кроссовками. Кажется, это было сто лет назад — другой песок, другая ночь. Когда я смотрела на звезды и думала, что пустыня прекрасна и мне повезло здесь отказаться.

Очень повезло. Прям счастливый билет вытащила.

Я захожу в шатер. Каиль молча показывает на стопку одежды, на бутылку воды. И уходит.

Остаюсь одна.

Внутри пусто. И страха больше нет. Выжгло начисто. То ли усталость взяла свое, то ли это от безнадежности. Ноль эмоций.

Я сажусь на пол, обхватываю колени и смотрю на свои кроссовки, которые купила пару месяцев назад в Москве на распродаже. Как будто в прошлой жизни было. Разве может так все измениться за каких-то несколько дней?

«Сделай так, чтобы я не потерял интерес».

Господи, какие же они все одинаковые. С деньгами, без денег, с оружием, без оружия. Все, что им нужно — чтобы боялась, дрожала и благодарила за то, что не убили.

Не знаю, как выберусь. Не знаю, верну ли Марка. Не знаю, не сломаюсь ли завтра. Но сейчас, в этой тишине, в этом чужом шатре, посреди пустыни, которая хотела меня проглотить…

Я решаю, что не сдамся.

Вопреки ожиданиям, что на усну этой ночью, я вырубаюсь, смыв с себя песок и дорожную пыль.

На следующее утро просыпаюсь и обнаруживаю на столе еду и учебники. Открываю словарь, запихивая в рот кусок кукурузной лепешки. Ясин серьезно? Хочет, чтобы я учила их местный язык?

На глаза попадается слово «свобода».

Впрочем… пару предложений я точно выучу. И скажу их на языке того, кто эту свободу у меня отнял.

Три дня ада. В неизвестности. В этом чертовом шатре, где я уже чувствую себя забытой вещью. Каиль приносит еду по расписанию. Молча, ставит поднос и уходит. Успокаиваю себя: лучше быть забытой вещью, чем вдоль и поперек использованной. Еще бы телефон отдали или сказали, что с Гринсбургом все в порядке и он уже в Москве. И я бы, безусловно, не смирилась со своим местонахождением в пустыне, вдали от привычной жизни, цивилизации, но одной тревожной мыслью стало бы меньше.