Книга Свобода без корсета, страница 47 – Людмила Вовченко

За окном сгущались сумерки. В саду чернели голые ветви платанов, между ними мерцали фонари. Весенний воздух был влажным, прохладным, пах землёй, мокрой корой и первыми почками. По стеклу едва слышно ударяли редкие капли дождя.

В кабинете было тепло.

Камин горел низким ровным пламенем. В воздухе смешивались запахи кожи, полированного дерева, табака, бумаги, чернил и шерстяных образцов, сложенных на длинном столе у стены. Там лежали рулоны и отрезы: тонкая шерсть, хлопок, батист, шёлк, несколько новых образцов смесового полотна, привезённого с фабрики. На отдельной доске были приколоты чертежи станков, расчёты плотности переплетения и заметки о красителях.

Это была не светская комната.

Это было место, где думали руками.

Александр подошёл к столу с тканями, взял тёмно-серый образец и провёл большим пальцем поперёк нитей.

Слишком жёстко.

Он отложил.

Взял другой — мягче, ровнее, с хорошим падением.

Его взгляд остановился на угле, под которым ткань легла на ладонь.

И сразу, совершенно неуместно, он вспомнил тонкие пальцы Маргариты Лакруа, державшие карандаш над новым лекалом.

Не белые изнеженные пальцы праздной дамы.

Не мягкие руки женщины, которая умеет только надевать перчатки и принимать букеты.

Рабочие руки.

Узкие, сильные, с маленькими следами иглы, с едва заметной сухостью кожи у ногтей, с уверенным движением человека, привыкшего не просто указывать, а делать.

Это его удивило первым.

Нет.

Не первым.

Первым было её лицо, когда она увидела его у экипажа.

Александр привык к женским взглядам.

Восхищение, интерес, расчёт, кокетство, осторожное приглашение, слишком быстрый восторг, попытка казаться равнодушной — всё это он видел столько раз, что мог различать оттенки почти безошибочно.

Маргарита Лакруа сначала посмотрела на него как женщина.

Открыто.

Резко.

Всего на одно мгновение.

В её серо-зелёных глазах промелькнуло живое, почти неприкрытое восхищение, такое быстрое и честное, что он сам едва не улыбнулся.

А потом из экипажа вышла мать.

И лицо мадемуазель Лакруа изменилось.

Не испугалось.

Не стало подобострастным.

Не приготовилось понравиться.

Оно скривилось.

Совсем чуть-чуть.

Почти незаметно.

Но Александр заметил.

И впервые за много недель испытал настоящее веселье.

Он видел, как на людей действовала Изабель де Бомон. Обычно женщины начинали говорить мягче, мужчины — осторожнее, слуги — двигаться быстрее, а светские дамы — поправлять осанку так, словно мать одним взглядом могла обнаружить дефект в их родословной.

Маргарита Лакруа посмотрела на неё как на неприятное дополнение к хорошему заказу.

Это было…

Освежающе.

А потом она заговорила.

И неожиданность перестала быть забавной.

Она стала интересной.

Александр налил себе немного коньяка, но пить не стал. Поставил бокал на стол и подошёл к камину.

В пламени треснула тонкая ветка. Огонь на миг вспыхнул ярче, высветив на стене старую гравюру фабрики де Бомонов: длинный корпус с высокими окнами, трубы, двор, телеги с рулонами ткани, рабочие у ворот.

Он вырос среди этого.

Не буквально, конечно. Детство его прошло в доме, где были гувернёры, уроки, верховая езда, семейные обеды и мать, способная одним взглядом заставить учителя латыни забыть собственное имя.

Но настоящую жизнь он понял не в гостиной.

На фабрике.