Книга Пуля многое переворачивает в голове, страница 21 – Александр Горохов

— Ага…

Отсюда да Шапочки или, как её иногда называют, Красной Шапочки (нет ничего на ней красного, но кому-то нравится именно это название), всего чуть больше двух километров по ещё неплохому грейдеру. Это к началу двадцатых годов следующего века дорогу в нескольких местах так размоют ручейки, что не везде можно будет рисковать форсировать эти промоины на вседорожнике без лебёдки. А особо крупные колдобины придётся объезжать по лесу. Дорога хорошая, но я не спешу. Растягиваю кайф. Дело в том, что до сих пор Рая во время езды держалась за хлипкую штатную лямку, предназначенную именно для этого, а перед тем, как мы начали спускаться с горы, обхватила меня сзади за талию. И теперь я, старый пенёк, с удовольствием ощущаю сквозь ткань куртки, как на неровностях мне в спину упруго упираются её небольшие груди. Вызывая давным-давно забытые ощущения.

Шапочка — отдельно стоящая каменистая конусообразная горка. Небольшая, метров сорок в высоту. Причём, на четверть этой высоты я тоже спокойно заехал на мотоцикле. Прислонил «Восход» к берёзке, и мы потопали вверх. Вид с горушки абсолютно проигрывает виду с горы Любви. Здесь можно просто сидеть на вершине, свесив ноги с невысоких скальных выходов, слушать раскатисты «трели» дятлов, щебетание птах и любоваться оживающим весенним лесом. Проще говоря, медитировать, хоть это слово ещё не вошло в широкий обиход. Войдёт, недолго осталось до того момента, когда исправится ситуация, описанная Раневской: жопа есть, а слова нет.

Здесь даже ветра, постоянно напрягающего на горе Любви, не чувствуется, так что сидим мы на моей скинутой курточке и млеем на солнышке от его ласкового тепла. Впрочем, сидит сейчас только Райка, а я уже полулежу, лениво комментируя, какие-то её слова. Мирно так общаемся, дружелюбно. И куда только подевались её вечные напускные холодность и высокомерие?

А, была-не была! Что я, собственно, теряю? В общем, залёг я на земле во весь рост, а голову положил на бёдра девушки, обтянутые коричневыми шерстяными гамашами, почти на коленки положил, но в её возрасте это всё равно психологический шок. С которым она, впрочем, успешно справилась. Не мгновенно, после нового приступа душевных терзаний, но справилась. И вот тоненькие пальчики скользят по моим шрамам, уже прикрытым отрастающей шевелюрой.

— Тебе очень больно было, когда тебя ранило?

— Я думал, сдохну от одной этой боли…

Мой голос донельзя серьёзен.

— Странно. Ты не плакал, не кричал и даже не стонал. Только зубами жутко щёлкал и скрипел.

— Ну, реакция у меня такая на сильную боль. Кричат ведь, чтобы привлечь внимание других, а вы и так были перепуганные. Я же помню, какими глазами ты на меня смотрела. Плохо, сквозь какую-то пелену видел, но видел.

Она приподняла мою голову и чуть поменяла положение ног.

— Совсем отдавил тебе ноги своим «чугунком»?

— Немного… Миш, ты не обижайся, если я в школе буду себя с тобой вести не так, как сегодня. Я же девочка, и не хочу, чтобы про меня всякие гадости говорили.

Ага!

— Папа, меня Петька в песочнице обижает.

— Так возьми совочек и дай ему по башке!

— Папа, но я же девочка!

— Значит, возьми розовый совочек.

Мой анекдот из будущего «зашёл». А поскольку я уселся, рассказывая его, приобнял Раю за талию, пока она хохотала.