Книга Рассвет Элларии, страница 157 – Джулия Фокс

«Мне интересно, носишь ли ты ещё тот серебряный браслет. Марк тогда ворчал, что работа слишком грубая и топорная. Он просто ничего не понимает в настоящих вещах».

«Вчера меня расспрашивали, почему моя Пустота ведёт себя иначе. Я не стал говорить правду. Наверное, потому, Дани, что я сам до смерти не хочу слышать её вслух».

Иногда эти хаотичные черновики занимали целую страницу, иногда — всего несколько коротких строк. Но в каждом из них настойчиво повторялось одно и то же. Я отчаянно, до хрипа в грудной клетке скучал по ней... По её звонкому голосу, по её искреннему смеху, по её неискоренимой привычке спорить со всем этим лицемерным миром... По едва уловимому, сладкому запаху сирени и по её тонким, тёплым рукам, рядом с которыми моя Пустота наконец-то переставала быть бездонной и леденящей.

Но была одна вещь, которую я так и не решился доверить бумаге ни разу. Ни единым, даже самым завуалированным словом. Я ни разу не написал, почему ушёл. Каждый раз, когда рука опасно приближалась к этой запретной теме, я инстинктивно замирал, а мышцы сковывало судорогой. Словно даже эта грубая бумага могла сделать видения Киллиана реальными, превратив подсознательный страх в непреложную истину.

Уже под самое утро, когда небо за окном начало светлеть, я закончил очередное письмо. Оно вышло самым длинным из всех, что я писал за эти месяцы — несколько плотных страниц о моей кочевой жизни, о разбитых дорогах, о тактике уничтожения тварей, о редких воспоминаниях из нашего общего прошлого... О ней самой.

Я внимательно перечитал написанный текст от начала до конца. А затем очень долго смотрел на чистое, пустое место под самой последней строчкой. Туда, где по всем правилам должно было стоять моё имя, подпись или финальное признание. Но я так ничего там и не написал, оставив ровный белый пробел.

Я аккуратно, стараясь не помять углы, сложил плотный лист вчетверо. Поднялся, подошёл к кровати и открыл свою дорожную сумку. Там, в потайном отделении под комплектом запасной формы, уже лежала внушительная, перевязанная кожаным шнурком пачка точно таких же аккуратно сложенных писем. Я давно перестал вести им строгий счёт. Мои пальцы на секунду задержались на верхнем листе, а затем я решительно спрятал новое послание внутрь и затянул шнурок.

Свеча на столе в этот же миг окончательно догорела, моргнула и потухла. Крошечная комната постоялого двора погрузилась в предрассветный полумрак. Я упал на жесткую кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Я прекрасно, абсолютно трезво понимал: я никогда, ни при каких обстоятельствах не отправлю эти письма в Элларон. Я не получил ответа и не знаю, что с ними происходит. Но если однажды этот проклятый год изгнания завершится, и я всё-таки смогу вернуться обратно... Она должна будет узнать, что не была забыта мной ни на один день.

Зима в Эллароне всегда была приятным временем года. Когда-то. Теперь же распахнутые настежь створки высоких окон пропускали внутрь лишь колючий сквозняк, пахнущий промёрзшим гранитом, и я не чувствовала ничего, кроме тупого, давящего раздражения.

Прошло десять месяцев. Мир вокруг меня катился дальше с каким-то равнодушным упорством. После отъезда Роберта, покинувшего столицу на север несколько месяцев назад, во дворце воцарилась скука. Друзья по-прежнему осторожно пытались вытащить меня из оцепенения, звали на прогулки и устраивали пикники, но их усилия выглядели жалко. Я не жила. Я просто вела счёт бесцветным рассветам, силой заставляя себя дышать и двигаться, лишь бы не сойти с ума. Образ Лео засел в голове постоянной, ноющей раной, но я упрямо заставляла себя имитировать нормальное существование.