Книга Костёр для истинной, страница 19 – Амалия Лонг

Я вспомнила башню. Как он кормил меня с рук. Как я смеялась, и мой смех отражался от стен, возвращаясь ко мне эхом. Как он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете, будто весь мир перестал существовать, и остались только мы — я, он и эта сладкая, липкая глазурь на моих пальцах.

Я сжала пальцы в кулак, и боль в ладони вернула меня в реальность.

— Хотите попробовать?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кондитерской стоял молодой парень. Он был высоким, с тёмными, слегка растрёпанными волосами, которые падали на лоб, и глазами, в которых светилась такая доброта, что я невольно задержала взгляд. Он улыбался — мягко, чуть застенчиво, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости, ни того тяжёлого, осуждающего взгляда, который я видела на лицах слуг в замке.

— Простите, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, — я не хотела…

— Ничего страшного, — сказал он, и голос его был тихим, тёплым, он не резал воздух, а обтекал его, как вода. — Вы просто стояли и смотрели. Я подумал, может быть, вы голодны.

Он протянул руку, и я увидела пирожное на его ладони — маленькое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой наверху. Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не хотела брать. Я не хотела ничего. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла отказаться.

— Спасибо, — сказала я.

Я взяла пирожное, и оно было тёплым — он держал его в руках, и его тепло передалось тесту, глазури, шоколадной фигурке. Я держала его в руке, но не откусила. Я не могла. Горло сжалось, и я знала, что если попытаюсь проглотить хоть кусочек, то задохнусь.

— Я Ревен, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я здесь работаю. Если хотите, могу угостить вас чаем.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Мне нужно идти.

Я отвернулась, и в этот момент мой взгляд упал на витрину. Там, за стеклом, стояла коробка конфет — маленькая, аккуратная, перевязанная рубиновой лентой, которая блестела в свете лампы, переливаясь алым. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то оборвалось.

Он дарил мне такие коробки. В той жизни. Когда мы были вместе. Он приносил их в башню, ставил на стол, и я смеялась и говорила, что он балует меня, а он просто смотрел и улыбался. Он говорил, что я заслуживаю всего самого сладкого. Что я самая сладкая на свете.

— Вы в порядке? — голос Ревена звучал обеспокоенно.

Я моргнула. Вернулась.

— Да, — сказала я. — Просто задумалась.

Я развернулась и пошла прочь. Корзина была тяжёлой, и лямки врезались в плечи, и внутри меня всё дрожало. На пальцах выступил пепел — серый, сухой, горячий, и я сжала их в кулак, пряча его от посторонних глаз. Я не оглянулась. Я не запомнила его лица. Я не запомнила его имя. Я просто шла, и ветер бил в лицо, и внутри меня боролись две силы — ненависть и что-то другое, что я боялась назвать.

* * *

Ревен стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Она уходила быстро, почти бежала, и он видел, как её плечи дрожат, как она сжимает корзину так сильно, что побелели костяшки. Она не съела пирожное. Она даже не откусила. Она просто держала его в руке, сжимала, и он видел — она не знает, что с ним делать.

Ветер донёс до него странный запах — горький, сухой, похожий на тот, что остаётся после костра. Рядом никто не курил, и Ревен нахмурился, но не успел понять, откуда он взялся.