Книга Двуликий бог, страница 179 – Мэл Кайли

— Что за печаль мучает тебя, Сигюн? — остановившись, Всеотец повернулся ко мне, положил сильные ладони на плечи, взглянул в глаза внимательным ищущим взором. В мягком спокойном голосе звучало сочувствие, искреннее сопереживание. И в тот миг всю меня вдруг пронзило острое сомнение: что, если по какой-то нелепой случайности, злому стечению обстоятельств он не знает правды? Всевидящий и всемогущий Один не ведает истины, вот отчего остаётся так равнодушен и жесток! Удивлённо распахнув глаза, я испуганно глядела на него и не могла поверить: мой оплот надёжности, справедливости, правосудия был не всесилен… Нет, это невозможно, этого просто не могло быть!

— Повелитель, разве Вам не всё ведомо? — осторожно спросила я в свою очередь, не сводя глаз со светлого ясного ока собеседника, судорожно ища в его взоре только одно — правду. Верховный бог шумно выдохнул, отстранился и невесело усмехнулся, будто о чём-то сожалея. Его короткое замешательство заставляло кровь стынуть в моих жилах.

— Ты уже достаточно взрослая и разумная асинья, чтобы понять, — наконец, печально произнёс Всеотец, — нет во всех мирах того мудреца или совершенного бога, которому всё было бы открыто, нет безукоризненного творца, нет идеала, а есть только свет познания и ясности ума, к которому стремятся лучшие представители своего рода, — забывшись, я закусила дрогнувшую нижнюю губу. Я искала в речах прародителя утешения, но нашла лишь подтверждение своим страшным догадкам, сомнениям и опасениям, к которым я была решительно не готова. Меня разрывали на части противоречивые чувства, и я желала только, чтобы всё это закончилось, страстно хотела обрести покой.

Один молчал и выжидающе глядел на меня, а мне было так трудно ему ответить, произнести нежеланные слова вслух, снова позволить ожить в самых ярких подробностях страшным воспоминаниям, которые едва начали затуманиваться в моём рассудке. Это было сродни тому, чтобы пережить весь этот мучительный кошмар, позор снова, опять испытать этот ужас, и боль, и отчаяние, потерять того, кого я и без того лишалась всё больше день ото дня. Это было невыносимо. И если Всеотец испытывал меня, он был несправедливо жесток. А если нет, то всё, во что я так слепо верила с самых юных лет… Всё, на чём зиждился Асгард… Обращалось в прах.

— Повелитель, йотуны ворвались в чертог бога огня, — сухо выпалила я, боясь, что самообладание вот-вот откажет мне, голос пропадёт окончательно. Но оказалось, что самым сложным было произнести первые слова, решиться дать им волю, подарить звук. И я всё рассказала Всеотцу. Про нападение и посягательство разнузданных турсов, убитых воинов, горящий дворец, про предательский клинок, глубоко вошедший в спину отвлёкшегося бога обмана, про леденящий яд, про мою неизбывную скорбь.

И по мере того, как я продолжала своё тихое повествование, тёмные тучи собирались над Вальхаллой, жадно поглощали ослабевшие лучи солнца, обволакивали всё вокруг мрачной бесцветной дымкой. Мир замер в ожидании громогласного раскола небес, сокрылись птицы и насекомые, казалось, даже цветы собрали лепестки и стыдливо склонили головки-бутоны к земле. И прямо во время слов о подлом ударе в спину яркая молния пронзила тяжело нависший над нашими головами небосклон, а затем громогласный рокот сотряс его. Я встрепенулась и бессознательно вжала голову в плечи.