Книга Матриархия, страница 146 – Павел Давыденко

Мы пожимаем плечами. Подходит еще один паренек.

— Чо застыли? Лось, чего вы тут?

— Да чего, одного потеряли.

— Он в кузове, - подсказал я.

— Не болтать в строю! - прорычал Лось.

— Мы в армии что ли? Или в колонии? - спросил я. - В кузове один, Туберкулезник. Там и ищите.

— Ты врач,что ли? - прищурил глаза второй. У него шрам на губе, похож на червячка, забравшегося под кожу. Дождь моросит между нами, капли попадают в лицо. Холодно, сыро. Ветер подталкивает, с насмешками. - Ты мне подергай тут еще, плечиками своими, туберкулезник!

Тугой приклад врезался в живот, я согнулся пополам, из глаз брызнули слезы.

Лось выволок из кузова хихикающего туберкулезника. Он упирался ногами, цепляясь пальцами за борт «Камаза».

— Он выделывается! Сукин сын, выделывается еще!

Туберкулезник икнул, сидя на асфальте, в луже. Лось охаживал его «берцами», а он не мог или не хотел вставать. У меня по спине бегали мурашки, волосы на затылке шевелились, от такого зрелища.

Лось посмотрел на свой бушлат, перевел взгляд на меня. После взглянул на второго, «шрамированного».

— Ах, ты, п-падаль, - рыкнул Лось и вскинул автомат.

Щелкнул затвор, грянул выстрел. Туберкулезник разложился на асфальте, как морская звезда, раскинул руки-ноги.

Голова треснула, как арбуз, и из дыры поползла губчатая дрянь.

— Ну и нахрена? - Шрам скривился.

— Да ты погляди, е-мое! - Лось потряс фартук блевотины. - Чертополох драный! Кому он нужен?

Вопрос повис в воздухе. Нас куда-то гонят, нас слепят фары, нас облаивают собаки, и поневоле чувствуешь себя заключенным.

Еду нам практически не давали. Сухой картон или там куски рубероида - вроде как галеты с сыром, воду, отдающую гнильцой. Мы-то на самом деле не зэки, а солдаты.

Нас погнали по коридору, и подошвы стучали о желтоватый кафель, а трубки ламп испускали нездороый свет, от которого слезились глаза. Вряд ли нам предложат баню, я вообще уже забыл, что это такое: подставить тело горячим струям, расслабиться.

Мы топали молча, как в моих снах, и  может быть, не только я вспоминал те самые кошмары.

Нас гонят как овец, и задние ряды наталкиваются на передние, я втыкаюсь носом в чье-то голое, склизкое плечо.

Вениамина утешать нет смысла, как и нет смысла что-то говорить. Он тоже это понимает. Мы с ним держимся какое-то время за руки, но потом между нами вклинивается поток. Помимо лая собак, гомона, матерных окриков, автоматных очередей, я слышу и еще что-то, вроде статического трансформаторного гула.

Потом нас сгоняют в подземелье. Во всяком случае, так кажется. Здесь сырость сухая, и я стучу зубами, теперь уже совсем потерявшись в общем потоке.

Удержать бы сознание в раскалывающейся башке... и не упасть бы, затопчут.

Снова темнота, толчея, люди тянут друг друга, дергают.

И вдруг свет в лицо.

— Роман Филатов? - прорычал чей-то голос. Я разлепил губы, но сквозь них вышел только легкий свист. Тогда я попробовал кивнуть и погрузился в непроглядную чернь воды, с надеждой, что там нет того младенца-спрута, из моего блокнота.

* * *

Серое небо пллевалось мелкими капельками, ползали завитки туч, и клочки грязной ваты наслаивались друг на друга. Тучи целиком состоят из этих мелких капелек - конденсированных, заряженных электричеством частичек.

— Мы это... с вами бы, - замялся мужик с наколками. Айзек недоумевал, зачем решать такие вопросы на улице, на дожде, но стоял вместе со всеми. Тут Рамис, Пантелеев, и Скачков, подтянувшийся со своими ребятами буквально полчаса назад. Попс тут, и Кенни, его не видать за спинами других. Сандро скрестил руки на могучей груди и смотрит на расписного мужика.