Книга Матриархия, страница 129 – Павел Давыденко

— Это просто каракули, - усмехнулся я. Рифат чиркнул еще одной спичкой, а Риточка тоже стала заглядывать в блокнот.

— Нет, не каракули, - покачал головой Вениамин.

— Этот же символ у него на спине! - воскликнул Рифат. - Типа стигматов. Представляешь?

— Ой, - поморщился я, - да нет у меня никаких стигматов. Там просто, шрамы.

— Ты их не видел. Там тот же самый рисунок, что и здесь! Я ведь тебе говорил тогда, а ты тоже отмахивался.

— Ладно, допустим. Веня, ты можешь перевести?

— Нет. Но это связано с чистотой и разрушением... Санскрит чем-то напоминает нотный стан, не находите? Один символ можно расшифровать как целое предложение, фразу. В этом символе я вижу именно дух, но сказать конкретней не могу. Одно точно: это не каракули. Это какой-то древний язык.

Он пошуршал страницами в темноте. Когда тухла спичка, мне казалось, что погребок наш заполняется чернилами. И еще этот образ младенца перед глазами...

— Мы так и будем сидеть? - спросил Рифат. - Предлагаю попробовать еще раз.

— А зачем? - сказал я. - Здесь тишина и покой. Здесь относительно безопасно. На черта нам выходить на поверхность? Кроме того, разве ты не хотел уединения? Ну, в деревеньке жить, затворником? Вот и представь, что ты затворник.

— Иногда лучше жевать, чем говорить.

— Было б что - жевал.

— Ох, не давите на мозоль!

— Пап! А когда мы уже будем кушать? Никогда уже, да?

Меня стал разбирать смех. Рифат зажег очередную спичку, а Вениамин досмотрел и последний рисунок, с птицами. Резкие линии, острые крылья. Только теперь я понял, что это значит.

— А птиц он нарисовал позавчера, - сказал Рифат. - Это ж бомбардировщики.

— Похоже на то. А что еще сбылось из блокнота?

— Многоэтажка. Опять же, портрет королевы я написал еще ДО того, как началась вся эта катавасия. Накануне Импульса.

— Ну, немудрено. Художники и писатели имеют расширенный доступ к информационному полю земли. Это так, мои фантазии, не обращайте внимания.

— Но это работает, - пробормотал Рифат. - Прямо мистика. Нам нужно все-таки попробовать...

— Можно водички? Пап, мо-ожно мне водички, я хочу пииить.

— Вот, вот... «Достал»! Что бы вы делали без меня?

— Ну, ла-а-адно, беру свои слова назад. Ты молодец. Только дай подумать немного...

Прожужжала змейка. Потом - звуки свертываемой с горлышка пробки. Бульканье, глотки.

— Фу! Невкусная!

— Рит, не капризничай. Другой нет, все равно.

— Да она и впрямь гнилая. Вы не баламутьте бутылку, осадок не поднимайте.

После Рифат как-то успокоился что ли. Может, внял моим словам, а может и впрямь решил, что выбраться отсюда мы сможем, когда приспичит, а сейчас надо отдохнуть.

Стены сделались мягкими, как пластилин и меня стала засасывать влажная нега. Я провалился в почву, и, ощущая телом каждую пору, каждую трещинку земли, и полетел в темноте.

Поле, стопы утопают в земле, и что-то должен был вспомнить. Но как не ломал голову, ничего не получалось. В небе каркает воронье, а вот стог сена, и под ногами шелестят сухие колосья, а чуть дальше - зелено-рыжие, покачиваются на ветру.

В одном месте примяты, в другом нет, и меня туда тянет как магнитом.

Каждый шаг отдается болью в голове, ломит виски. Вороны насмешливо каркают, будто задирают издалека. Они не летят за мной и простуженное «ка-хр-р», с хрипотцой, несется в спину.