Книга Последнее убежище, страница 14 – Клеменс Мишальон

Следовательно, остается единственный сценарий: на Сабрину напали, ударили ее тяжелым предметом либо с силой приложили затылком о камень.

По спине у меня бегут мурашки. Вот-вот приедет полиция – детективы, инспекторы, уж не знаю кто.

Я встаю с кровати.

— Хочешь выйти? – спрашивает Габриэль.

— Невмоготу сидеть.

Я не кривлю душой – действительно не нахожу себе места.

После смерти Энни я усвоила одну истину: если люди зацикливаются на первой версии произошедшего, переубедить их практически невозможно. Все знали основные подробности: до смерти Энни успела позавтракать, и у нее обнаружили перелом подъязычной кости, а такое происходит в результате удушения. Естественно, родилась гипотеза: Габриэль проснулся, задушил Энни и бросил ее тело в реку в национальном парке в восьми милях от дома. К тому времени, когда полиция сняла с Габриэля подозрения, поскольку против него не имелось ни одной улики, было уже поздно. История укоренилась в сознании публики.

— Немного погуляю, только переоденусь.

Габриэль бросает взгляд на мои эластичные шортики – из-за них он меня дразнил, когда я надела их в первый вечер в отеле. «Собралась в “Сатриале”?» – пошутил брат, намекая на сериал, который мне нравится^[5]. Мы рассмеялись, и на секунду показалось, что все снова легко и просто. Это было четыре дня назад, в другой жизни.

Ступив на замощенную плиткой из песчаника дорожку, я спотыкаюсь и подворачиваю щиколотку.

— Черт возьми!

Успеваю опереться ладонью о землю и оборачиваюсь. Ага, вот в чем дело: по плитке проходит тонкая, почти незаметная трещинка, и все же я о нее запнулась. Так же происходит с памятью – достаточно самого незначительного повода, чтобы ее пробудить. Например, стоя в очереди на кассу в супермаркете, вдруг мысленно передергиваешься, вспомнив неудачную фразу в каком-то старом разговоре. Теперь же меня возвращает без малого на девять лет назад, когда Габриэль сидел в кухне своего опустевшего дома.

Энни пропала. Несколько дней, пока ее искали (и в конце концов нашли мертвой), я то и дело наведывалась к Габриэлю. Помню, что свет всегда горел в той комнате, где мы сидели, а весь остальной дом был погружен в темноту.

— Ужасно видеть, как тебя травят, – сказала я.

Он вздохнул.

Говорила я не о полиции. В какой-то момент, завидев моего брата, соседи начали переходить на другую сторону улицы, лишь бы избежать встречи. Однажды мы подошли к банкомату снять наличные, и две женщины обменялись за нашей спиной многозначительными взглядами.

Габриэль не возражал, когда его дергала полиция, высказался лишь после третьего допроса, а до того сотрудничал и ничего не скрывал.

— Что делать, – пожал плечами он. – Их можно понять.

Отхлебнул глоток чая из ромашки, который я заварила, отставил бокал в сторону и больше к нему не притронулся.

— В первую очередь всегда думают на супруга.

Габриэль сделал странный жест, словно не мог найти подходящих слов и пытался выудить их из воздуха.

— Остается надеяться, что…

Я молча ждала продолжения.

На что он надеялся?

В том-то вся и соль: у тебя пропадает жена, а ты из всех возможных реакций находишь в себе силы лишь сидеть и надеяться на лучшее.

Невероятно пассивное поведение могло говорить о том, что Габриэль точно знал: ничего уже не поправишь. Будто заранее ожидал трагедии.