Книга Акулий король, страница 227 – Саша Хеллмейстер

— Даже если это из-за моей семьи, – сощурилась она, – что тогда? Что ты мне скажешь? Подумай сам: отец ведь действительно этого никогда не допустит. Что толку дергаться, или ты хочешь, чтоб он выел нам мозги чайной ложечкой? Он упрямый дьявол, он это умеет.

— Я его переупрямлю, – с вызовом сказал Карл. – Я давно говорил, Рита, мать твою, нам надо отпочковаться от этой бандитской семейки. Но что ты? Тебе так жить удобно, потому что, давай начистоту, твои заработки и продажи картин, и выставки, и все вообще зависит от папочки. Я вообще тебя не узнаю. Где та девушка, которая мерзла с плакатами на митингах? Где Рита, которая была готова бороться за справедливость и против этих лицемерных паразитов-гангстеров, как твой папаша? Продалась? За сколько, интересно?

Ярость застлала ей глаза. Она плохо себя чувствовала, как всякая усталая беременная женщина, которая нуждалась только в покое и заботе. Она не хотела бороться с собственным мужем, который бросил ее в одиночестве и пропадал на работе день и ночь. Ей было страшно, она не чувствовала себя ни желанной, ни любимой. Другим женщинам из консультации она завидовала, если мужья подвозили их до больницы на машинах или, того хуже, ждали их в очередях. Рита всегда была одна. Порой с ней ездил Витале, и там иронично его уже принимали за ее супруга – оттого становилось только горше, потому что никому, выходит, кроме своей отвратительной семейки, действительно паразитов американского общества, она не была нужна… Но особенно больно было слышать слова Карла про выставки и картины. Уже второй человек бросал ей это в лицо: сначала сучка Шарлиз, папина подстилка, а теперь он! Клокоча от гнева, Рита выплюнула:

— Можешь делать что хочешь и ехать куда хочешь: я тебя не держу. Поезжай хоть в Нью-Йорк, хоть в Бостон. Главное – пошел вон из моего дома.

— Из нашего, – предупредительно сказал Карл, подняв в руке ключ, приготовленный загодя, чтобы запереть дверь. – Из нашего, дорогая.

И оставил ее одну.

Тем утром Рите было действительно плохо. Поднялось давление. Она не понимала, что с ней – ей же только двадцать шесть, а чувствовала себя совершенно разбитой. Карл каждый день уже два месяца кряду третировал ее этим переездом, и сначала она сильно переживала: вдруг он действительно соберет чемодан и покинет ее, скажет, что перевелся сначала временно, а потом с концами – что тогда она будет делать? Она, конечно, полагала, что все же справится без него, но даже не отсутствие Карла ее пугало, а реакция отца. Как представит его тихую усмешку, как вообразит «Ну я же говорил, на него не стоит надеяться». А что ждет самого Карла, бросившего жену? Донни его удавит и даже не поморщится. Рита, зябко сжав плечи, прошла на кухню и поставила на газу чайник: голубое кольцо огня, зажегшегося на конфорке, завладело ее вниманием на несколько долгих мгновений, пока она раздумывала, что делать дальше. На сердце поселилась тревога. Все складывалось не так удачно, как она бы того хотела, – и даже не спокойно.

Боль поселилась в низу живота и отдала в поясницу. Рита цыкнула, подвязала на халате поясок, оперлась о столешницу, хмуро глядя на несколько винных бокалов, выстроившихся в ряд на специальной узкой полочке. Во всех них, начищенных и прозрачных, были ее крошечные отражения. Прикрыв глаза, Рита почувствовал, что в груди нарастают рыдания, а по щекам из-под разгоряченных век побежали первые слезы. Сколько обид и тревог она снесла? Самое плохое, что было во всем этом, – ребенок. Она с некоторым отвращением коснулась дрожащей ладонью уже заметного живота и отвернулась в сторону, словно пытаясь спрятаться, от кого – неведомо. Будучи беременной уже на двадцать седьмой неделе, она себя чувствовала заложницей еще не родившегося плода, который приносит ей столько проблем.