Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 307 – Константин Соловьев

Герцог Абигор, адский владыка, даруй мне всю силу, что может выдержать мое тело. Дай мне всю злость, скопленную тобой за тысячи лет. Сделай меня сокрушительной, точно выпущенная пуля. Отведай крови, которой я щедро поделюсь с тобой…

Два шрита расстояния – бой в упор для человека, вооруженного рапирой, но если хочешь дотянуться до противника вооруженном кастетом рукой, требуется сделать по меньшей мере пару небольших шагов. Барбаросса успела сделать один – быстрее, чем Бригелла спохватилась или сумела моргнуть. Успела ощутить, как сладко ноют растянувшиеся точно тетивы сухожилия, на миг ощутив себя античной катапультой, посылающей в цель снаряд. Успела отвести вбок руку, чтобы не вышибить из сустава плечо, посылая «Скромницу» снизу вверх, сокрушительным ударом, который должен был вмять маску Бригеллы прямо ей в лицо, с хрустом ломая кости за ним.

Не успела только понять, отчего та сидит на прежнем месте, бессмысленно улыбаясь, не делая попытки ни уклониться, ни перехватить ее удар, сжимая свою никчемную трубочку, которую так и не удосужилась раскурить. Так, точно эта никчемная деревяшка могла ее защитить.

А потом тонкая трубка в руках Бригеллы лопнула, сломавшись пополам - и прямо у нее перед лицом открылась дверь в Ад.

Из всех смертных, включая почтенные оберские роды, только фон Друденхаусы могли похвастать тем, будто заглянули в Ад через распахнутые двери – в страшный день Оффентурена. Никто не знал, что они там увидели, но в память об этом их потомки даже спустя триста с лишним лет выжигают себе правую глазницу.

Наверно, что-то подобное ощущает перед смертью человек, которым выстрелили из пушки, в тот миг, когда раскаленные пороховые газы вышвыривают его из ствола, превратив в фонтан вязкой жижи и ворох тлеющего тряпья.

Она ощутила удар в лицо чудовищной силы, удар, от которого оно раскололось пополам, как спелое яблоко, а может, это весь мир раскололся пополам с ужасающим грохотом, превратив ее в скомканную обожженную тряпку.

Это был не терцероль, у нее в плундрах. И даже не любимый моряками тромблон со смертоносным раструбом на конце. Это была херова ручная мортира, снаряженная двойной навеской пороха.

Барбаросса всхлипнула, суча ногами, пытаясь втянуть воздуха в раздавленную грудную клетку. Последнее, что успело сообщить ей тело, прежде чем по нему разлилось губительное онемение, это короткое ощущение полета и хруст под ребрами. Кажется, она отлетела в сторону, точно тряпичная кукла, во что-то врезалась, покатилась по полу…

Не открывай глаза, приказала она сама себе. Выстрел в упор оставляет чертовски мало от лица, будь ты первая в Броккенбурге красавица или отродье с лицом, похожим на подгоревший мясной пирог. Твои глазницы наверняка лопнули, а пасть разорвало пополам. Не сопротивляйся, не дергайся, не усугубляй свои мучения. Хоть раз в жизни будь пай-девочкой, отправься в Ад достойно, как подобает ведьме, вместо того, чтобы со звериным упрямством цепляться за свою никчемную жизнь.

Твое тело сейчас должно быть похоже на разметанную вилкой котлету, лежащую на краю тарелки. Никчемный хлам. Кровоточащие руины. Оно булькает в агонии, дергается и хрипит, содрогаясь в конвульсиях, и толку от него не больше чем от мешка, в который на скотобойне складывают лошадиную требуху. Ты паскудно жила, сестрица Барби, так хотя бы сдохни достойно…