Книга Время неблагих. Книга первая, страница 22 – Максим Далин

Вспомнить перекошенную физиономию законоучителя — и это тоже становится понятно. Он в инквизиторы рвётся. С еретиками бороться. С помощью всяких ведьмовских штучек.

Как можно бороться с ведьмаками с помощью чернокнижия, скажи-ка?

И что во всём этом самое удивительное: в этот момент я уже был практически благодарен Шельду. Потому что когда все вокруг благостно врут, начинаешь очень сильно любить того, кто расскажет хотя бы часть правды — даже если это как кипятком в лицо плеснуть. До ожогов.

И всё равно.

Я думал о том, как там мама. Беспокоился о ней очень. Но разговаривать я хотел не с мамой и не с наставником нашего прихода. И не с школьными приятелями точно.

С Шельдом.

Вот псих, скажи?

И когда вошёл бесшумный лакей-мажордом, поклонился, прошелестел: «Юного мессира ожидают в кабинете», — я обрадовался. Ждал — и обрадовался.

Какой-то недоброй радостью, но всё же… Вот сейчас меня уже окончательно добьют, и настанет кристальная ясность, холодный острый свет такой, стерильный, как в операционной — и всё, дальше уже…

Я не знал, что дальше. Но давнее враньё, страх и недоговорки хотелось с себя сцарапать, как коросту. До крови, до живого голого мяса.

Я влетел в кабинет Шельда чуть не бегом. А он ждал, стоя у окна. Ничем не занимался — ждал.

— Я проклятый, да⁈ — рявкнул я с порога.

— Остынь, — сказал Шельд. — У тебя Дар.

— И ты проклятый, да⁈ — выдал я. Мне уже было всё равно.

У него угол рта дрогнул. И я в полнейшем обалдении понял, что он удерживает не улыбку даже — смешок.

— Я — чуть более.

— Ты ведьмак! — рявкнул я. — Божий враг! Почему ты Пёс Господень, а⁈

Он не мог больше. Ему было дико смешно. Я видел, как он пытается не ржать — и это меня взбесило до предела. Забрало упало.

— Как ты можешь быть Псом⁈ — заорал я. — У вас же тут все служат аду! И ты! У тебя такой же хвост! Там черепушки крыс! И людей! Вы мелом чертите! Демонов вызываете же!

И всё. У любой выдержки есть границы. Его сорвало, он снова начал ржать. Как шпана, в голос, до слёз. А меня взбесило до предела, что он ржёт — и одновременно вот невозможно же ненавидеть человека, который смеётся…

И я замолчал. А Шельд смотрел на меня, вытирая глаза. Улыбался.

Казался сильно моложе. Ровесником моей мамы, а не мраморной статуей карающего вестника.

— Я такой смешной? — спросил я хмуро.

— Ты не просто белый, Валиен, — сказал Шельд. — Ты белый воин. И я дивлюсь злой насмешливости судьбы… или Господа… у Него совершенно недоброе чувство юмора.

— Как можешь о Нём говорить вообще! — огрызнулся я, но мне было…

Моя злость пропала с концами. Я просто чувствовал себя страшно уставшим, уставшим, потерянным и одиноким.

— Сядем? — Шельд показал на кожаный диван в углу у окна.

Рядом. Мог бы за стол сесть так-то… а я — на стуле, как посетитель. Не устроило его.

Ладно. Рядом.

— Ты спросил, как я могу говорить о Нём, — сказал Шельд, глядя в окно, в низкие серые небеса. — Я долго не говорил. Принято считать, что свою Святую Землю Он забыл… не видит… Ему мерзит, быть может… впрочем, Он в любом случае зрит, не вмешиваясь. Предоставив людишкам как-то барахтаться самостоятельно… Пожалуй, я в это верил, — и чуть усмехнулся. — Я рассуждал так: если Он и посмотрит, то ни на что хорошее Его взор точно не упадёт. Но вот нет.