Книга Фарфор Ее Величества, страница 110 – Максим Далин

Да, подумал я, Зыбкие Дороги — и осторожно погрузил в темень, немедленно ставшую осязаемой, будто какой-то плотный ледяной газ, сначала пальцы, а потом и ладони. По запястья.

— Ищи-ищи, смелее, — сказал Индар.

Он стоял за моим плечом — и резонанс, жар его Дара, делал ледяной холод за зеркалом чуть терпимее. Я только подумал: каково же живым… не самый приятный обряд. И понятно, почему не нужна кровь: жертва тут через этот дикий холод, от которого болят кости…

И тут я вдруг наткнулся на тепло! Тёплая струйка скользнула и пропала, я двинул пальцами — и поймал её в ладонь. Это было потрясающе приятно — и я увидел, как это тепло словно высветило мою руку: я держал источник тепла, как держат живого птенца, не сжимая в кулак, и зыбкий красноватый свет, не смешиваясь с темнотой, как масло не смешивается с водой, поплыл мелкими волнами… обрисовывая какие-то контуры во мраке, вылепливая…

Я начал видеть.

Сперва — замок-крепость на высоком холме, поросшем лесом. Сначала он был смутным багровым контуром в темноте, чем-то вроде этих светящихся линий, мерцающих за опущенными веками, когда пытаешься заснуть в освещённой комнате; но чем дольше я держал подрагивающую каплю тепла, тем яснее и определённее становилось изображение. Я чуть подался вперёд — и замок полетел ко мне навстречу.

— Молодец, — сказал Индар. — Теперь внутрь. Чувствуешь его?

Вот в этот-то момент я и осознал, что это подрагивающее живое тепло… не знаю, как это описать. Я будто держал бьющееся во вскрытой грудной клетке сердце Нагберта! Это тепло имело отношение к нему, меня грела его душа — и когда до меня дошло в полной мере, я скрипнул зубами, заставляя себя держать, не отдёрнуть немедленно руку, не вытереть её, не вымыть тут же хоть кипятком, хоть кислотой.

Будь я живым, меня бы вырвало.

Искусственное тело сильно помогло, но я чувствовал такую тяжесть и болезненную тоску, будто меня и теперь могло вывернуть наизнанку. Нагберт был нестерпимо тошен. Я вспомнил, как Рэдерик говорил про «мерзкого мессира» — и внутренне согласился. Ещё какой мерзкий.

— Запоминай, — сказал Индар. — Ощущения от него. Это пригодится.

Я их теперь до смерти не забуду, подумал я.

— Смотри дальше, — сказал Индар.

Я осознал, что жмурюсь — и заставил себя открыть глаза.

И встретился с Нагбертом взглядом.

Я был абсолютно не готов к тому, что увидел, — меня потрясло. Почему-то я решил, что сейчас увижу холёное, отполированное гламором до блеска лицо, а на меня смотрело…

Большая голова, довольно массивное туловище — и коротенькие ручки, коротенькие кривые ножки. Огромный выдающийся лоб мыслителя, из-подо лба — широко расставленные, прищуренные злые глаза. Нос настолько вздёрнут, что ноздри повёрнуты вперёд, а не вниз. Скошенный, словно обрезанный, подбородок в редкой жёсткой щетине.

Нагберт смотрел прямо на меня, крутя в коротких толстых пальцах карандаш, оправленный в кость ребёнка. В плечевую кость очень маленького ребёнка — почему-то я чётко это понял. Он смотрел в зеркало, но не видел — и это его раздражало, я не просто читал это по лицу, но и чувствовал пальцами, по пульсации тёплого сгустка, связанного с его душой.

В раздражении Нагберт швырнул карандаш, смочил пальцы чем-то тёмным из склянки, стоящей у зеркала, и принялся чертить на стекле. Щит, вероятно, — но мне не мешало.