Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 171 – Максим Далин

Я укутался в плащ и прилёг на деревянный настил, куда уцелевшие горожане принесли подушки для моих бойцов. Мне казалось, что я не смогу заснуть очень долго, но сон пришёл сразу, и во сне Яблоня украшала себя маками, алыми, как свежая кровь, а Огонь играл тлеющим угольком и хохотал.

И моя душа болела даже во сне.

Меня разбудил голос принца Антония, который весьма громко прикрикнул на стражника, говоря ему:

— Здесь спит монах, который молился за вас полночи, а ты орёшь, как ошпаренный кот!

— Я не сплю, принц, – сказал я и заставил себя сесть на ложе.

Утро оказалось серым-серо; дождь шелестел по крыше шатра, образуя на входе словно завесу из водяных струй, да и мир вокруг, кажется, шелестел весь. После жары прежних дней мне показалось зябко, и я обхватил себя руками, дабы немного согреться.

Антоний, увидав это, накинул мне на плечи свой плащ, влажный поверху, и присел рядом. Его волосы были мокры, а лицо, прежде красивое лощёной красотою мирского человека, не знавшего ни удержу, ни отказа в прихотях, обветрилось, осунулось и казалось моложе и живее. На меня он смотрел словно бы заискивающе.

— Хочешь ли завтракать? – спросил он так, будто боялся, что я откажусь. – Если снова не станешь пить вино, я велю принести воды.

А вчера сам пошёл за водой, подумал я – и вдруг понял, что принц вовсе не заискивал во мне, а лишь пытался беседовать со мною ровно и милостиво, не слишком хорошо представляя себе, как это делается. Он ждал, что я отвечу, с напряжённым вниманием; я внезапно ощутил нечто вроде жалости.

— Хорошо, – сказал я. – Будем завтракать.

Антоний не позвал никого из своей свиты; сквозь шум дождя я слышал, как снаружи фыркают кони и брякает мокрая сбруя, но весёлых голосов было не слышно вовсе, лишь кто-то из солдат грязно выругал здешнюю переменчивую погоду. Караул у шатра принца обменивался краткими и мрачными репликами ненадлежащего свойства.

Камергер Антония, коренастый мужчина лет сорока, очень молчаливый и незаметный подобно тени, принёс корзину с едой. Я ел белый хлеб с обветрившейся и подсохшей коркой и ломкий нежный пресный сыр – и не мог не думать о том, что это еда, принадлежавшая другим. Что эти круглые лепёшки, украшенные выдавленными лепестками, чья-то рука пекла совершенно не для нас, и что пекаря, возможно, уже нет в живых. Эта мысль заставляла хлеб застревать у меня в горле; Антоний, видя, что я медлю, вскочил, прошёлся по шатру взад-вперёд и остановился передо мною.

— Знаешь ли, – сказал он несколько раздражённо, упирая пальцы в ремень, – что сегодня в ночь умерли три десятка солдат? И никто не слышал, Доминик! И часовые не слышали! А беднягам вырывали глотки и сердца, ломали кости, кровь пили…

— Отчего ты удивляешься? – спросил я. – Разве ты не понял, что тебя тоже убили бы этой ночью, а твой караул не услышал бы?

— Не хватало ещё воевать с трупами! – сказал принц отрывисто. – Мне страшно надоели все эти явления не от мира сего, которые стоят мне бойцов!

Я опять почувствовал приступ прежней злости на него.

— Тебе больше нравится убивать живых? – спросил я. – И ты надеешься, что это может остаться безнаказанным?

Лицо Антония тут же отразило крайнюю обиду, которую, как я полагаю, он почитал незаслуженной. Он пнул ногой седло, валявшееся на полу, и выкрикнул: