Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 170 – Максим Далин

— Нут бросила кости, – пробормотал Рысёнок, поднимаясь и подходя ко мне. – Царевич считает это знамением?

— Пожалуй, – сказал я, вспомнил шестёрки Яблони и улыбнулся. – Может быть, знамением нашей удачи?

— Мир плачет по царевичу, – шепнул Месяц еле слышно, но я услышал эти слова так чётко, будто стоял рядом.

— Меня ещё рано оплакивать, – сказал я. – Я ещё не покинул мир подзвёздный.

— Если бы мёртвым нужна была моя несчастная кровь, я умер бы вместо тебя, царевич. – Месяц сел рядом, кусая губы. – Что будет с Ашури без тебя?

— Ашури жила до меня и после меня не провалится сквозь землю, – сказал я как можно легкомысленнее. – Дело сокола – жить за царя, умереть за царя. Не привыкать стать!

— За будущего царя Орла? – спросил Филин, и я, стиснув кулаки, чуть повысил голос:

— За будущее Ашури. За тех, кто будет убит, если мы начнём чрезмерно заботиться о собственных жизнях. И довольно об этом: убитых беззащитных уже было достаточно!

— Ох, царевич, – вырвалось у Мрака с судорожным вздохом.

Они думают о Яблоне, вдруг пришло мне в голову. Мои соколы-смертники, ни подруг, ни детей, круги на воде, угли в костре, они все знают Яблоню по Каменному Гнезду и считают её воплощением любви, какой-то чистейшей надеждой, а моего сына – общим сыном птиц-полукровок, наследником гранатового трона. Они обрели смысл жизни и её радость, когда Яблоня родила; теперь их терзает та же двойственность чувств, что и меня: умереть за то, чтобы она жила, но умереть, оставив её без защиты…

Они все, как я, думают о ней, услышь, Нут! Не может же быть, чтобы это совсем ей не помогло!

— Хватит разговоров, – сказал я. – Если дождь не прекратится до утра, лететь будет непросто. Все должны отдохнуть.

— И царевич должен отдохнуть, – подал голос Керим. – Он-то в первую очередь должен отдохнуть, а если ему не спится, я спою про вечер в степи и про лиса, считающего звёзды…

— Скажи, Керим, – спросил я, – не теряем ли мы времени? Не убивают ли северяне пастухов или жителей какого-нибудь степного селения? Они ведь пошли в степь, в глубь страны.

— Они пошли туда, куда всегда тянуло северян, – отозвался Керим с шаманской безмятежностью. – Они идут в сторону Лаш-Хейрие, они хотят гранатов Лаш-Хейрие и золота Саранджибада, а потому они идут степью и до самых гор Нежити не встретят никого, кроме птиц.

— Керим, – позвал Клинок, – скажи, почему кто-нибудь из младших братьев Ветра, из младших царевичей, не наследующих Гранатовый Престол, не может отдать себя за мир и покой? Почему Ветер? Почему Светоч Справедливости не пошлёт…

— Э, Клинок, – досадливо протянул Керим, – да разве же можно послать умирать по доброй воле? И разве тот царевич, кого захотят послать на смерть, не скажет Лучезарному, что это бесчестно и жестоко? У царевича пять жён – у Ветра две жены, у царевича семеро детей – у Ветра один сын-полукровка. А главное – царевич – человек, Ветер – аманейе… Царевич хочет собственного покоя, Ветер – покоя Ашури. Ты видишь, что нельзя послать другого царевича?

— У нас нет шансов на другой финал? – спросил Рысёнок.

— Как кости лягут, – сказал Керим. – Если все выспятся этой ночью, если нежить не придёт к кому-нибудь в темноте, если никто не станет лелеять собственный страх и собственную скорбь. Это ведь так понятно.