Книга Костер и Саламандра. Книга 3, страница 39 – Максим Далин

Мне хотелось вцепиться и орать. Мы на секундочку взялись за руки – и еле-еле разжали пальцы.

— Удача обязательно будет, – сказала Вильма. – Простите меня, друзья мои. Впрямь надо. Я сделаю для вас всё, что в моих силах, клянусь.

И они ушли в зеркало, в громадное зеркало в нашей любимой гостиной – как в тёмную воду, не в отражение, а в золотистую тьму, пронизанную неживыми огнями.

Вот тут меня и сорвало. Я обняла Вильму изо всех сил, прижала к себе, уткнулась в её волосы, в запах фиалки и кукольного клея – и не ревела даже, а выла, скулила, от ужаса, от тоски, от любви, от безнадёги, от усталости. Моя государыня, прекраснейшая из всех, гладила меня по спине, молча – и слава Богу, что молча.

Скажи она что-нибудь – я вообще не смогла бы взять себя в руки. А так – получилось. Я постепенно успокоилась – и Вильма мне лицо вытерла и поправила волосы.

И улыбнулась. Снова.

Я мотнула головой:

— Слушай, я с ума схожу или… как ты это делаешь?!

— Что делаю? – удивилась Вильма. – Жалею тебя? Карла, милая, выпьем вишнёвого сока? Будешь?

— И ты со мной? – У меня даже хватило духу хихикнуть.

— Я с тобой всей душой, – сказала Вильма невозмутимо и протянула мне чашку.

— Ты улыбаешься.

— Я улыбаюсь.

Вот так вот.

— Хорошо, – сказала я. – Допустим. Но как, как тебе это удаётся?

Виллемина рассмеялась:

— Ловкость рук мессира Фогеля и немного мошенничества – лично моего. Ты же знаешь, дорогая, как девочки любят смотреть на себя в зеркало! Вот я и смотрела, думая, что можно сделать с моим неподвижным лицом. И кое-что придумала. Смотри!

И снова улыбнулась. И показала:

— Когда люди улыбаются, они сужают глаза и приоткрывают рот. Губы важно не столько растягивать, сколько чуть приоткрывать – получается то, что поэты называют «улыбкой глаз». Мне оставалось только научиться чуть-чуть прищуриваться и приоткрывать рот ровно настолько, чтобы это было похоже на улыбку. А чтобы вышло ещё лучше, мы с Гленой и мессиром Фогелем немного поправили мою маску. Вот здесь, в уголках губ. Эти тоненькие штришки-морщинки в углах глаз. И ямочки на щеках: я научилась чуть наклонять голову – тогда их обозначает тень.

— Стоп, – сказала я. – Они тебе что, лицо пилили? Резали, пилили, шлифовали? По живому?

Вильма обняла меня, взглянула снизу. Фантастически оживляла кукольное лицо, была невероятно мила – как не может быть мила никакая кукла, – мила как живая.

— Ну что же ты, милая Карла! Ах, мы же аристократки, мы же умеем терпеть и преодолевать себя, чтобы выглядеть подобающе! А это – пустяки сравнительно. Право, не больнее, чем… ах, я не знаю… не так больно, как вырвать зуб. Быть может, так же, как позволить смазать йодом разбитое колено в детстве. – И рассмеялась. – Такая пустяшная боль – и такая серьёзная выгода. И – я чувствовала себя такой живой… и чувствую сейчас! Это ведь важно, важно, дорогая моя сестрёнка.

— Зачем? – еле выдохнула я. Мне было больно за неё, я ни секунды не сомневалась, что она лжёт, что её измучила эта дикая процедура. – Ну вот зачем?

— Как зачем?! – поразилась Вильма, и её взгляд сделался лукавым. – Разве это не очаровательно?

Я поцеловала её в переносицу. Тёплая.

— Это так очаровательно, что можно обалдеть. Но зачем это очарование, ради которого тебя пилят и шлифуют, как каменную плиту? Я не могу понять.