Книга Четыре месяца темноты, страница 155 – Павел Волчик

Илью совсем покинули силы. Он застыл на полу, мучаясь оттого, что замешан в таком низком деле. Ему было обидно и горько. Коренастая фигура старика высилась над ним, лицо его не выражало ни злобы, ни осуждения, лишь глубокую печаль. И это было хуже всего.

Не говоря больше ни слова, Монгол протянул руку. Она была теплой, сухой и морщинистой. Илья поднялся, стараясь не глядеть на лицо старика.

Вокруг все еще кричали и шумели. Начались уроки, и многие, забыв уже о драке, входили в классы. Кротов готов был расплакаться от стыда, но держался, чтобы не дать врагам повода для радости.

Как Илья подошел к дверям класса и как в руке его снова оказался испачканный рюкзак, он не помнил. Заходя вместе с толпой в кабинет, мальчик находился словно в забытьи. Одноклассники, как пингвины, раскачивались перед ним из стороны в сторону.

Скоро все двери закрылись. Некоторое время из классов слышался приглушенный гул, и наконец в рекреации наступила полная тишина.

Молчало и пианино.

Еще одна перемена прошла, а жизнь продолжалась.

— Кирилл Петрович! Кирилл Петрович! – Люба первой ворвалась в класс. За ней ввалилось еще пятеро. Процессию замыкал побледневший Кротов с выпученными глазами.

— Что случилось?

Дети, конечно, вместо вразумительного ответа начали кричать все разом, размахивая руками и перебивая друг друга.

— …Тугин…Урбанского… – разобрал Озеров отдельные слова, – …ножом…кровь.

Молодой человек вскочил со своего места и побежал, увлекаемый детьми в коридор.

— Где они? – спросил он у Ильи, стараясь перекричать шум.

— В соседнем кабинете! – ответил фальцетом мальчик.

Когда они вошли, Тугин бросился прямо перед Озеровым и, дергая его за рубашку, пролепетал:

— Простите меня! Простите! Я не хотел! Мы просто играли, это была шутка!

Урбанский стоял в дальнем конце класса под фикусом и с геройским видом истекал кровью.

Вокруг него мельтешили дети – вся их деятельность сводилась к тому, что они разглядывали капающую кровь и удивленно охали и ахали. Урбанский, даже раненный в руку, не утратил своей самодовольной ухмылки.

— Волноваться не надо, Кирилл Петрович, я сам виноват. Мы действительно немного заигрались.

— Как обычно, – буркнул Озеров, осматривая ранку. – Марш в медпункт! На этот раз ты, возможно, будешь жить.

Он вопросительно посмотрел на Бориса Тугина – тот, запинаясь и проглатывая отдельные слова, рассказал, как все случилось. У него был с собой брелок со складывающимся лезвием, сантиметров восемь в длину. Они с Антоном Афанасьевым (ну конечно, с кем же еще?) взяли Урбанского в плен. Для правдоподобности Тугин достал карманный ножик и выставил его перед собой. Максим Урбанский выворачивался из рук Афанасьева и случайно наткнулся на острие.

— Вы ведь не будете вызывать родителей?

— Не буду?

О любых нарушениях, связанных с телесными повреждениями, Озеров должен был сообщить администрации, социальному педагогу и родителям немедленно. Умом он понимал, что, несмотря на «кровавость» этого происшествия, здесь не было места направленной агрессии и жестокости. Между мальчишками даже не возникло ссоры, они не держали друг на друга зла.

Но их игры становились все менее предсказуемыми. Факты были налицо: один принес в школу колюще-режущий предмет и, пускай непреднамеренно, ранил им своего товарища. Такая история грозила Тугину детской школой милиции и такой репутацией, что его не возьмут ни в один приличный институт.