Книга Брачный приговор, страница 135 – Натаэль Зика

Арвид — нет, теперь уже граф Эдмонд де Сафир, урождённый Арвид де Монтерей — сидел рядом с Илларитой, не выпуская её руки из своей. И чувствовал, как тепло её ладони разливается по всему телу, согревая и успокаивая, даря ощущение полноты жизни, какую он никогда прежде не испытывал.

Каждый раз, когда его взгляд падал на золотую вязь, сиявшую на её запястье, у него перехватывало дыхание. Потому что объединивший два рода знак был не просто украшением — он был символом того, что она действительно его жена, а он — действительно граф де Сафир. И что никто, и ничто не в силах это изменить.

Илларита улыбалась ему и в её глазах отражались радость, доверие и любовь.

Пир длился несколько часов, и когда часы пробили полночь, новобрачные поднялись из-за стола и, пожелав гостям спокойной ночи, удалились в свои покои.

Гости провожали их понимающими улыбками и напутствиями, в которых, однако, не было ни капли той пошлости, что порой сопровождает проводы новобрачных.

Их первая брачная ночь была наполнена особенной нежностью, которую невозможно передать словами, но можно прочувствовать каждой клеточкой тела, каждым биением сердца и каждым вздохом. Они лежали, обнявшись, и не было ни громких слов, ни страстных обещаний, ни той показной, нарочитой романтики, о которой пишут в книгах!

После Арвид, бережно, почти благоговейно касался её волос, и Илларита чувствовала, как их сердца бьются в унисон, а дыхание становится общим на двоих. А все страхи и сомнения, вся пережитая боль, тают, словно утренний туман под лучами восходящего солнца.

Они не говорили о будущем — оно само рисовалось перед ними, полное надежд и обещаний. Не вспоминали прошлое, потому что оно осталось там, за порогом этой комнаты. И не клялись в вечной любви, потому что любовь не нуждается в клятвах! Они просто были вместе, и этого было достаточно.

Их единение то и дело прерывалось долгими, полными нежности взглядами и прикосновениями: Арвид проводил пальцами по её щеке, она прятала лицо у него на груди. И в этих молчаливых ласках было больше смысла, чем в самых страстных речах.

Иногда они улыбались друг другу без всякой причины — просто потому, что их переполняла любовь. И у Арвида каждый раз замирало сердце, а Илларита чувствовала, как её душа купается в лучах счастья, словно в живой воде.

Утомлённые долгим днём и ещё более долгой ночью, они уснули, прижавшись друг к другу, переплетя руки и ноги, будто боялись, что даже во сне судьба может их разлучить.

Разбудил их не солнечный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, и не пение птиц за окном, а отчаянный, настойчивый стук в дверь.

Граф мгновенно проснулся и сразу окунулся в холодное и липкое предчувствие беды. Убедившись, что жена ещё спит, он осторожно встал, накинул рубаху и, стараясь не шуметь, подошёл к входу и приоткрыл створку.

На пороге стояла ома Сельма, верой и правдой служившая дому Сафиров ещё с тех пор, когда была жива мать Иллариты и Милитты. Лицо экономки, обычно невозмутимое и строгое, сейчас было бледным, как полотно.

— Ваше сиятельство…, — голос женщины дрогнул. — Граф… То есть, лорд Пьетро…

— Ох!

Молодой муж обернулся и увидел, как Илларита села на кровати, прижимая к груди одеяло. И в её полных ужаса глазах, Арвид прочитал всё, что не успела договорить служанка.