Книга Я обязательно вернусь. Книга 3.2, страница 36 – Нора Ольвич

Даже самые близкие и проверенные годами люди. Поставив себя на их место, понимала: они могут это принять весьма неоднозначно. Если эти возможности моего разума пугают меня саму, то, что скажут остальные. Они мне очень дороги, и я не хочу терять их заботу и любовь. Заподозрив однажды, что я влияю на их выбор в той или иной ситуации, они потеряют веру. Веру и любовь, без которой я уже верно жить в этом мире не смогу. Если раньше оберегала всех я: Жанну, детей, Адорию, то ныне роли перераспределись. И они все делали весьма осознанно и правильно, имея живой пример перед глазами. Можно сколько угодно говорить: — надо. Но ведь основное — это личные поступки.

«— ты не одна. Ты можешь на нас рассчитывать», — так сказал Антонио.

Но опека и забота, к которой я только начала привыкать, на речном боте исходила не только от семьи.

Не только.

Граф. Он стал тенью, и моим наваждением. Я часто слышала его голос возле каюты речного бота. Фрукты — это был не сон. Моё восстановление началось именно с них. Пока отец приходил в себя от шока, и его «подтёртая» мной память услужливо рисовала страсти, произошедшие с Каталиной, граф стал действовать, понимая, насколько тяжело нашей семье, только что справившейся с невосполнимой потерей.

Он нашёл в своём багаже остатки фруктов, что ехали с ним из Испании. Гранаты и апельсины, грецкие орехи и сухие сливы. Это было целое богатство. Младшие, близнецы, такого отродясь не видели. А затем красное вино с его виноградников, подогретое и смешанное с мёдом, найденным в горах Шотландии, несколько раз в день по столовой ложке. За два дня нашего путешествия мне стало легче. Это он перенаправил сеньору Адорию от того пожилого сеньора, лежачего и ничего не соображающего, к моей постели, с наказом сменить княгиню Жанну, что с ног валилась от усталости. Зарядил кока приготовить что-то свежее и жидкое на свежем мясе. Мы останавливались и докупали в населённом пункте, а попросту в средневековых сёлах, на берегу Сены свежие продукты, замороженные ягоды и овощи, которые смогли найти весной на ярмарке.

Когда я осторожно вышла на палубу, закутанная сверх меры в меха в окружении наших дам, он трепетно ждал. С тревогой наблюдая за моей неспешной походкой.

Поклон, приветствия. От волнения я словно задыхалась. Я боялась его, до дрожи в коленях и запястьях рук. Не могла ничего с собой поделать. В третий раз видеть такое знакомое и родное лицо. Я уже боялась проводить ассоциации. Я боялась даже думать о чём-либо, и вспоминать другого, такого дорогого когда-то, из двадцать первого века, человека. Это было словно помутнение. Казалось, как только я назову мысленно его имя, всё сломается, исказится, как в кривом зеркале, и останется одно только зло и ненависть.

— Княжна, как вы себя чувствуете?

— Лучше, ваша светлость.

Мой печальный, несовершенный французский.

Рукой приподняла покрытие на лице, дрогнули цепочки и браслет на запястье, сверкнули тоненькие колечки, стало легче дышать.

— Ваша религия не позволяет показывать лицо нечленам вашей семьи?

Я молчала, обдумывая ответ, посмотрев в глаза мужчине, опустила смущённо взор. Перешла на флорентийское наречие, так легче. Слова словно застревали в горле.

— Я не покрывала дома лицо, но и никогда не общалась с чужими мужчинами, только с братьями и отцом. Девицы в Московии живут очень обособлено, под охраной семьи. В Новгороде у меня был свой терем.