Книга Перелётная Птица, страница 68 – Нора Ольвич

— Санкт-Петербург. Так удобнее. Когда вы покидали Москву. В те дни француз громил всё на своём пути, разве же упомнишь, что грузили на подводы. Вы человек государевой службы и могли просто не акцентировать внимание тогда…

Я давала ему возможность стать собой. Однозначно хотела, чтобы он понял: - прежнему раздору в доме не место.

— Портрет. Миниатюра. Он всегда со мной. Но тот большой, висевший в моей спальне. Его нет нигде.

Я грустно отрицательно повела головой, слушая голос. Смотря в лицо, сравнивая знакомые черты с теми, которые больше никогда не увижу. Которые оставила в двадцать первом веке.

— Его не было. Бабушка подтвердит. Я спрошу у Александры Фёдоровны, может, она забрала его во Владимир. А багет на рамах. Что же, он стал достоянием мародёров. Позолота и поталь, дорогое дерево. В те дни мы были не в силах всё снести в тайники. Да они и не вместили бы такие объёмы. Только полотна, вынутые из рам, аккуратно свёрнутые в тубы и завёрнутые в промасленную сухую холстину, только так и сберегли всё. Трудились рук не покладая. Веря в предначертанное судьбой.

— Вы сами?

— Мы все. Я. Елизавета, бабуля, крепостная Ксения с сыном. Нянька вон моя. А больше и не было никого в доме. Подводы уходили одна за одной в глубокий тыл. Мы пытались защитить самое дорогое – людей. И урожай того года. Мы покинули Москву практически в конце августа, а в начале сентября она пылала по приказу Кутузова.

— Что пережили. Уму непостижимо, как люди могли убивать себе подобных с такой яростью. Убивать и грабить. Вы так молоды, дочь моя, и полны разума. Эти бригады и сдача внаём площадей дома…

— Все разговоры так или иначе сводятся всегда к моим бригадам и бывшим пленным. Только вот Василий Львович Демидов готов слушать размышления о том, как я вижу жизнь деревень в будущем.

— У вас роман с ним?

— Нет. Деловые отношения. Роман у него с Лизой. Он влюблён, и уже давно. Мы видимся. Часто. И Василий Львович с матушкой долгожданные гости в этом доме.

— Умеете вы дружить, мадемуазель Эжения. С нужными людьми, так я скажу.

Впервые за всё время нашего разговора складка между бровей у него разгладилась. Вот и лучик солнечный осторожно заглянул в окно, решив согреть нас уютом. Изображённые маслом люди на холстах, как живые слушали нашу неторопливую речь.

— Умею. Так и нет в том ничего дурного. Что скажет ныне Гааз Фёдор Петрович, то и будем выполнять. Хорошо? На воды, значит, на воды поедем.

Князь слушал. Недоверчиво молчал, однако не забирая руки своей из моей ладони.

— Я не про Европу говорю. Кавказ. Фёдор Петрович изучал там источники и грязи. Нам всем не помешает по весне сменить обстановку.

— А что там про деревни свои вы надумали, мадемуазель?

— Мы ушли от барщины. И всё же это не совсем оброк. Здесь подход нужен особенный к каждому хозяйству. Сельское, деревенское оно от погодных условий зависимо. Мне ли вам говорить. Развитие нужно положить основательное, понять земли и культуры. Сады разбить. Вот и саженцы мне окультуренные должны привезти. Не однолетки, нашла трёхлетки в хозяйстве на Волге. Яблони разводить собралась по весне. Яблоневый сад – моя мечта. Заинтересовать мужика нужно, вернувшегося с фронта. Вот вольные отписала и коров дойных закупила.

Мужчина изумлённо смотрел на меня.