Книга Старуха, страница 167 – Анна и Валентина Верещагины

Время текло медленно, так же как и солнце за пологом неба, которое клонилось к закату, отливая сад золотом и длинными сиреневыми тенями. Пора было возвращаться. Я обменялась с Мелани последними улыбками с лёгким кивком, и наша маленькая процессия тронулась в обратный путь.

Розалинда Винтеборн

Движение по галереям дворца напоминало теперь торжественный, тихий кортеж. Я, как и всегда, шла в центре, окружённая кольцом из своих людей: чуть сзади — Мария с её новообретённой, колючей сосредоточенностью; рядом, готовая подать руку, а если придется и на амбразуру грудью броситься, — Сара; чуть поодаль — бесшумные тени служанок Эмбер.

Солнце за окнами кабинета начинало клониться к закату, окрашивая мраморные полы в тёплый медовый цвет. Беседа с Мелани плавно сошла к прощанию с лёгкими кивками и улыбками.

— Пора возвращаться, ваше величество, — настойчиво произнесла Эмбер, показательно сверяясь с карманными часами, что отведенное на «свежий воздух» время истекло.

Я кивнула, а свита вокруг меня зашевелилась. Мария молча собрала мою шаль, а Сара тут же подхватила ее в поиске, чем бы занять руки. И тут, как тени от высоких деревьев в саду, к нашей группе примкнули двое мужчин. Их появление было неслышным, но сразу меняло атмосферу.

Не в синие мундиры дворцовой стражи, а в чёрные строгие камзолы без лишних украшений. Калхан и Рорк — бывшие члены личного эскорта императора. Высокие, широкоплечие, с каменными лицами и глазами, что ничего не выражали. Их передача в мое «распоряжение» после отравления была жестом Наиля, полным чёрного юмора: вот тебе защита, дорогая. И вот тебе мои глаза и уши, вшитые в плоть твоей повседневности.

В первые дни их присутствие сводило меня с ума. Я чувствовала себя зверьком в стеклянном ящике. Бабка шипела нецензурные ругательства каждый раз, когда один из них замирал у двери, сливаясь с тенью.

— Тюремщики, — ворчала она. — Красивые, в дорогой униформе, но суть та же. Он посадил тебя под домашний арест с охраной.

Но прошли недели, затем месяцы, и произошло странное — я привыкла. Их шаги, всегда отстающие ровно на три шага, стали частью фонового шума моей жизни, как тиканье часов или шелест платьев служанок. Их молчаливое присутствие перестало быть постоянным источником паники и превратилось в… данность. Давящую, неприятную, но предсказуемую.

И тут-то открылся парадокс: поскольку каждый мой шаг, каждое слово теперь тщательно фиксировались и, без сомнения, докладывались Наилю, а, собственно, его импульсивные визиты ко мне стали реже. Запланированные — обед раз в три дня, вечерние шахматы — остались. Его интерес, казалось, сместился. Он наблюдал со стороны через отчёты Калхана и Рорка.

— Либо он специально даёт тебе ложное чувство безопасности, — размышляла бабка, — либо… твой изменяющийся вид его просто-напросто охлаждает. Ты для него была хрупкой игрушкой, а теперь ты становишься… матерью. Это другая роль. Менее интересная для его типа ума и, возможно, более уязвимая.

Пугающая, я бы сказала...

Я не знала, верить ли в это, но факт оставался фактом: давление ослабло. И в этой новой, двойственной реальности — под постоянным надзором, но без постоянной угрозы его непосредственного присутствия — со мной стало происходить что-то необъяснимое. Я стала… спокойнее. Как отметила даже всегда сдержанная Эдис во время одного из осмотров: «Ваш пульс ровнее, ваше величество. И сон стал глубже». Это была не радость. Не счастье в его полном смысле. Это было отсутствие ежесекундной, животной паники. Это была желанная, выстраданная, купленная дорогой ценой свобода. Пусть и в клетке, но клетка сейчас казалась чуть просторнее, а тюремщики — не такими уж внимательными.