Книга Старуха, страница 147 – Анна и Валентина Верещагины

Она протянула мне сначала одно письмо — аккуратный, без лишних украшений конверт, пахнущий духами, которые я узнала. Маргарет. А потом… потом она кивнула служанке, и та внесла целый серебряный поднос, заваленный конвертами, свёртками и маленькими шкатулками.

Поднос с лёгким звоном поставили на стол рядом со мной, а я уставилась на это изобилие.

Моя самая просторная гостевая, и без того наполненная цветами и предыдущими дарами, теперь походила на лавку ростовщика в день выплат.

— Что это? — спросила я, не в силах скрыть изумление.

— Выражения чувств, ваше величество, — сухо пояснила Беатрис. — Слухи о вашем… недомогании дошли до некоторых ушей. Все спешат заверить вас в своей преданности и пожелать скорейшего выздоровления.

Я провела пальцем по груде писем. Шёлк, сургучные печати всех мастей, позолота.

— В прошлый раз, когда я болела, такого ажиотажа не было, — заметила я, а на губах сама собой появилась кривая улыбка. Все они боялись. Не за меня, а за свою шкуру, за связи, за положение. Стоило Наилю проявить хоть каплю внимания — и они кинулись, как стая гончих, заискивать. — Что нового по расследованию?

Беатрис покачала головой, и в её глазах читалась досада от собственного неведения.

— Ничего существенного. Всё в руках капитана стражи. Если хотите подробностей… вам стоит поговорить с ним.

Я резко отвела взгляд, к сердцу подступил знакомый ком.

Нет. Не с ним. Не сейчас. Я не выдержу его взгляда — того, что был в последнюю секунду перед темнотой. Полного боли, ужаса и… того, который я не понимала, как трактовать.

— А Мария? — спросила я, переключаясь. — Как она?

— Идёт на поправку, но в связи с тем, что помощь ей была оказана с опозданием, ещё слаба.

— А Сара? Когда её отпустят?

Беатрис снова покачала головой.

— Этого я не знаю, но не тревожьтесь. Если бы было что-то серьёзное, мы бы уже знали.

Её слова должны были утешить, но не утешали. «Не знаю» — вот всё, что у меня было. Море неизвестности, в котором я тонула.

Беатрис удалилась, оставив меня наедине с горой чужих «переживаний». Я взялась за письмо Маргарет, но вскрыть не успела.

Дверь снова открылась. Вошла Эмбер, а за её спиной, как пёстрые птицы, возникли три фигуры. Анна Обер, Виктория Донуа и… Женщина лет тридцати, с царственной осанкой, унаследованной от матери и тёмными, гладко зачёсанными волосами, но когда она подняла глаза, меня будто накрыло волной.

Синие.

Глубокие, пронзительно-синие глаза, обрамлённые густыми, тёмными ресницами.

Его взгляд. Но они отличались спокойной, ясной глубиной. Её дочь, его сестра. Мелани де Вилье.

— Ну вот,— тут же зашептала бабка. — Семейство почти в сборе. Мне кажется или все Кальвини притягиваются к тебе, как железная стружка? Да еще и наша Виктория… Смотри-ка, как глазки бегают.

Я заставила себя улыбнуться.

— Какая приятная неожиданность. Герцогиня де Вилье, добро пожаловать.

Мелани склонила голову в безупречном поклоне.

— Ваше величество. Для меня честь быть принятой. Мать передаёт вам свои самые тёплые пожелания и сожалеет, что не может быть здесь лично.

Эмбер осталась у двери, превратившись в антураж, слившись с ним. Служанки под её недремлющим взором начали расставлять фарфор с тихим звоном.

Виктория, дождавшись приглашения, устроилась поудобнее. Голубые глаза с жадным любопытством скользнули по моему лицу, переместившись к животу.