Книга Старуха, страница 137 – Анна и Валентина Верещагины

Он шагнул ко мне. И в следующее мгновение я уже оказалась в его руках — сильных, надёжных, прижимающих к груди, где под мундиром бешено, как загнанный зверь, билось его сердце.

— Сара, впереди! Веди нас к лекарю! Быстро! — голос гремел, отдавая команды на бегу: — Маркус! Всех здесь! Поваров, слуг, всех под стражу! Ни одной живой души не выпускать!

Мир качался в такт его бегу. В ушах гудело набатом, в висках стучали тысячи молотов. Голова раскалывалась, горло сдавило спазмом, и каждый удар сердца отзывался во всём теле тошнотворной, выворачивающей волной.

Бабка кричала что-то о дыхании, о том, чтобы не закрывать глаза, о травах и противоядиях — но её голос угасал, таял, становился далёким, как эхо в горах.

Я не слушала.

Я смотрела на него.

На его лицо — так запредельно близко, что я видела каждую пору, каждую морщинку у глаз, каждую каплю пота на виске. На сведённые брови. На побелевшие, сжатые в нитку губы. В синих глазах бушевал ураган — страх, безумная печаль и что-то ещё… Что-то такое нежное и одновременно абсолютно безнадёжное, отчего у меня перехватывало дыхание сильнее, чем от яда.

В его взгляде отразилась вся наша немыслимая, трагическая история. Вся боль, всё молчание, вся невозможность.

Силы таяли с каждой секундой, темнота подступала со всех сторон, сжимая кольцо. И в этой темноте я вдруг нашла свою смелость. Ту, что прятала так долго.

Как в прошлый раз. Когда он нёс меня, раненую, избитую, и я смотрела на него сквозь слёзы.

Я подняла свинцовую, непослушную руку и коснулась его щеки.

Он вздрогнул. Весь — как от удара, как от ожога. Его взгляд прикипел к моему лицу, впился, вцепился мёртвой хваткой.

Я шепнула. Беззвучно — только движение губ, окрашенных кровью.

— Эрик… я… люблю…

Его брови сошлись на переносице ещё сильнее, прорезав лоб глубокими складками. Он не расслышал. Звук умер в горле, не родившись.

Но он понял.

Я видела это по глазам. По тому, как расширились зрачки. Как дрогнули губы. Как всё лицо исказилось гримасой такой чудовищной муки, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад. Стереть их. Уничтожить. Чтобы не причинять ему эту боль.

Но было поздно.

Я закрыла глаза, и горячая слеза скатилась по виску, затерявшись в волосах.

В теле бушевал ад.

Я закашлялась — глухо, надрывно, выплёвывая на губы алую пену. Каждый сустав выкручивало, ломало, жгло огнём. Дышать становилось всё тяжелее — воздух не доходил до лёгких, оставляя в груди чудовищный вакуум, ощущение падающего в бездну, задыхающегося тела.

Я оказалась пленницей собственной плоти. Она медленно, неумолимо отказывалась служить, погружая сознание в липкий, чёрный омут. Единственным якорем, удерживающим на поверхности, оставались голоса.

Резкий, как хлыст, голос Эдис, ворвавшийся в пелену забытья: «Уложите её! Принесите мой чёрный сундук!».

И его голос. Голос Эрика. Грохочущий, полный неконтролируемой, дикой ярости и леденящего душу страха. Он разносился по коридорам, отражался от стен, метался под сводами:

— СПАСИТЕ ЕЁ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО УГОДНО, СЛЫШИТЕ?! ЕСЛИ ОНА УМРЁТ, Я ПОВЕШУ КАЖДОГО ИЗ ВАС! КАЖДОГО!

А потом — только холод.

Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу, и огонь, пожирающий всё внутри. Две бездны, смыкающиеся надо мной.

И между ними — лишь слабый, угасающий стук моего собственного сердца.