Книга Скитальцы, страница 504 – Марина и Сергей Дяченко

Теперь он уходит – и чувствует за плечами долгий взгляд.

А выжженная солнцем трава получила короткую передышку – прежде чем высохнуть и пожелтеть, она зазеленеет снова. Маленькая весна в самом начале осени. Летящая за ветром паутина…

Вечная горечь утраты и вечное счастье быть собой. Мир изменился снова – и он изменился в который раз, и бесконечная вереница его жизней подходит наконец к своему естественному завершению. И как хорошо, что это все-таки случилось с ним, – он умрет, а значит, сейчас он жив…

Живая земля. Живое небо, полное птиц и облаков. Этот странный, в который раз уцелевший мир… Живой. Как пышно украшенный, богато накрытый пиршественный стол.

И старик улыбнулся, запрокинув изрезанное временем лицо к выгнутому, как купол, синему небу. Белые облака обратили к нему свои пухлые, благожелательные рыльца.

И он пошел дальше.

Мир прорезан горизонтом, и все дороги стремятся за край его, разбегаются из-под ног, как мыши, и трудно понять, начинаешь ты путь или уже вернулся.

Мир не объясняет зачем.

И тем хорош.

Ибо каждый может привнести в него свой собственный сокровенный смысл.

Столы накрыты для всех. Последняя песня осеннего кузнечика…

Но придет и весна, которой он, старик, скорее всего, не увидит.

И разве без него цветущие ветки станут менее белыми? Разве без него поблекнет листва, разве остынет солнце? Разве не возродятся старые надежды и не родятся новые? Разве те, оставшиеся за спиной, не будут каждую весну ждать – с новой силой?

Оставшиеся за спиной. Подарившие ему жизнь…

И он пошел дальше. И шагал, пока неясный приказ не заставил его остановиться. Впереди, на дороге…

Последняя летняя ящерица. Зеленый зверек с лукавыми бусинками глаз. Изящная спинка, роскошный длинный хвост. Кокетливо склоненная чешуйчатая голова.

Ну, здравствуй.

Он мерз.

В затерянной среди снегов избушке не горел ни один огонь; на месте камина темнела свежая каменная кладка. Он сидел, надвинув на уши шерстяную шапочку, и ждал восхода луны.

Маленькое окошко светлело толстой коркой изморози – его смерзшимся дыханием.

Вой ветра в бесполезной каминной трубе. Далекий вой волков.

Он был один посреди снежной пустыни, посреди белого леса, посреди вымерзшего мира; он был одинок, ему было холодно, он мечтал согреться.

Наконец белый лунный луч лег на окошко снаружи. Холодные узоры обрели форму и объем; по мере того как луна поднималась выше, ледяная картина оживала и менялась.

Паутина едва различимых черточек. Цветные ленты, тугие, как змеи; белые ветви мертвых деревьев. Белая шерсть несуществующих зверей. Тяжелые, полные снега колосья.

Он сощурил слезящиеся глаза. Звуки, отдаленные голоса, тени…

Лица. Смыкающаяся трава. Топор, падающий на пустую плаху; хохочущая толпа, струйка песка, бегущая по ступеням, золотой блеск…

Он подался вперед.

Золотая пластинка с фигурной прорезью. Желтый металл, покрытый многими слоями могущества; подобно снежному кому, наворачивающему на себя один пласт снега за другим, подобно куску хлеба, одетому в масло, и в мед, и в сыр…

Золотая пластинка, вырастающая до размеров колоссальной двери. Прорезь, обернувшаяся высоким проемом; в проеме замерла человеческая фигура.

Сизый младенец в колыбели. Голый младенец с тремя пуповинами вместо одной.