Онлайн книга «Скитальцы»
|
Нянька уверяла, что госпожа ничего уже не понимает, – но я-то видела, что мое появление не прошло для нее незамеченным. Где бы я ни находилась и что бы ни делала – призрак Тории Солль наблюдал за мной из запертой комнаты, я вздрагивала от малейшего шороха и резко оборачивалась, завидев краем глаза любую случайную тень. Первые несколько ночей я проплакала, свернувшись на доставшемся мне тюфяке; кровать была хороша, по моим меркам даже роскошна, – и все же я не спала ни секунды, вслушиваясь в шорохи, вглядываясь в темноту, глотая слезы. Неужели это конец?! Конец красивой и сильной женщины, не выдержавшей трагедии, сломавшейся и теперь увлекающей за собой ни в чем не повинную дочь… Дочь. Алана порой казалась мне существом еще более непостижимым и страшным, нежели Тория. Перед рассветом мне представлялись всякие ужасы – девочка одичала и потеряла разум, утратила человеческое, теперь ее до конца дней придется держать в хлеву на цепи, как того уродца, виденного однажды на ярмарке… То было бесформенное, вероятно молодое существо со звериной мордочкой и злыми затравленными глазами; хозяин палатки брал медяк «за просмотр»… Я кусала себя за пальцы. Не может быть; Алана смотрит осмысленно, ее можно вернуть в мир людей, ее нужно вернуть, если не спасти Торию – так хоть ребенка… А нянька тоже была в своем роде умалишенной. Она повелась на своей преданности; любая другая давно бы либо бросила все и всех – это в худшем случае, – либо увезла бы девчонку в город и там бы решала дальше, искала бы, в конце концов, ее родного отца… За эти ночи я успела высказать Эгерту Соллю все, что думала о его поступках. Наверное, явись Эгерт собственной персоной – я не побоялась бы повторить все это ему в лицо… Но он не явился. Дни мои заняты были работой; удивительно, как до моего прихода старая и больная женщина проделывала все это в одиночку. Теперь нянька блаженствовала, время от времени позволяя себе отдых; единственным, чего она не доверяла мне делать, были заботы о Тории. Нянька носила ей на подносе воду и еду; всякий раз полная тарелка возвращалась почти нетронутой. Нянька терла воспаленные глаза: не протянет долго… От одного голода помрет… — Помрет ведь, девонька, – сказала она однажды, подперев щеку опухшим кулаком. Я быстро глянула на примостившуюся в углу Алану; девочка казалась равнодушной. — Помрет, – с прерывистым вздохом повторила нянька. – А я… Прости меня, дуру. Я уж думаю… не мучиться бы ей. Сразу бы… Я с трудом сглотнула. Из глубин пустого дома явился страх и накрыл меня, будто мокрым мешком. Наутро я целый час провела у ее запертой двери; Тория чуяла мое присутствие. Уходя на цыпочках и возвращаясь снова, я вспоминала осенний праздник в доме Соллей и ту нашу встречу в библиотеке: «Я тварь?! Я от своего сына не отрекалась!» И моя вина. Моя тоже. Слово – не камень, брошенный в пруд. Там просто – круги по воде и облачко ила на дне, да пара рыбешек шарахнется, как брызги… Но никто не знает, что случится, если бросить слово. В неизвестную, темную, надломленную душу… Я вышла во двор, выдернула из плашки топор и довольно метко тюкнула им по полену; деревяшка раскололась, и лезвие топора увязло в щели. Благородное орудие труда теперь напоминало в моих руках кота с чулком на морде – неуклюже пытаясь стряхнуть полено с топора, я заметила в тени рассохшейся бочки угрюмую рожицу Аланы. |