Книга Скитальцы, страница 306 – Марина и Сергей Дяченко

— Хватит, Солль! – Фагирра красноречиво переглянулся с палачом. – Последний раз повторяю вопрос: верно ли, что магические действия декана и его дочери вызвали в городе Мор?

Безгубый рот Скитальца чуть дрогнул. «Ошибиться легко, и ошибка дорого вам обойдется… Раз в жизни бывает этот момент, и упустивший его лишается надежды навсегда».

Как много боли в этом зале. Как много боли помещается в маленьком теле Тории… И как болит шрам.

Тишина.

Он поднял глаза – два окна смотрели на него равнодушными глазами Скитальца.

— Не…

Страх его взревел. Он ревел и метался, раздирая горло, парализуя язык, выл и катался, как взбесившееся чудовище, – весь его огромный, всепоглощающий, всепожирающий страх, давно свивший в Соллевой душе свое смрадное логово.

— …е… т…

Слово вырвалось из его рта, и он в изнеможении закрыл глаза, со спокойной совестью отдавая себя на растерзание страху.

В наполнявшей зал тишине слово прозвучало подобно взрыву пороховой башни.

Где-то победно завопили студенты, где-то загалдела толпа, что-то резко бросил Фагирра, а Тория, обомлевшая на своей скамье, источала ужас – ужас оттого, что заклятие на Солле теперь вечно и неснимаемо. Он сам осознал это и содрогнулся, руки его потянулись ко рту, будто желая вбить обратно только что вылетевшее слово, но он понял с облегчением, что вернуть сказанное невозможно и пусть страх выворачивает его наизнанку… Пошатнувшись, он глянул в зал, на Скитальца – глянул едва ли не с вызовом.

И тогда Скиталец, который один оставался бесстрастным в возбужденной толпе, позволил себе усмехнуться.

Мир перед глазами Эгерта закачался, поплыл, полинял, будто выгорел; на секунду он ощутил полнейшее, безмятежное спокойствие, хотелось закрыть глаза и наслаждаться неправдоподобной тишиной – но тут мир вернулся, обрушился гулом толпы и выкриками стражи, и краски вернулись к нему, и никогда в жизни Эгерт не видел таких ярких красок.

…Кто все эти люди?! Кто этот человек, скрывающий лицо под капюшоном? Как смеют они удерживать под стражей… Торию?!

Помост дрогнул – Эгерт осознал себя уже на бегу, кто-то красно-белый испуганно отлетел в сторону, защищаясь пикой… Неуклюже, как дохлая крыса, грохнулся набок табурет палача, и вывалились из мешка железные клещи.

Эгерту казалось, что он движется медленно, как увязшая в меду муха; на краю его зрения мелькали перекошенные лица, на краю его слуха лязгали выкрики, кто-то кричал: «Взять», кто-то кричал: «Не трогать»… Орали студенты, и колотил по столу канцелярист – а бледное лицо Тории было все ближе и ближе, все ближе и ближе были глаза, распахнутые так, что загнутые ресницы вонзались в кожу, и широкие, поглощающие свет зрачки без блеска, и полуоткрытые запекшиеся губы, искусанные, опухшие… Эгерт бежал целую вечность, помост содрогался под его сапогами, и кто-то хотел встать на дороге – но отлетел, сметенный. Эгерт бежал, и по щеке его, по губам, по подбородку скатывалась на рубашку кровь, потому что на месте шрама горела теперь открытая рана.

А потом нога его запнулась о подставленные ножны меча, и, потеряв из виду лицо Тории, он упал, разбивая локти; мелькнул перед глазами край помоста, потом высокий темный потолок – оттуда, сверху, гулко донеслось:

— …о наказании за лжесвидетельство?!

Вздувшиеся на висках жилы, дергавшиеся бледные губы, темные трещины в углах рта… Лицо человека, пытавшего Торию. В руках Фагирры был короткий меч, оружие стражников, и острие его смотрело Соллю в живот.