Книга Скитальцы, страница 272 – Марина и Сергей Дяченко

— Так… Он любит вас, вы слышали?

Солль смотрел на серый, подергивавшийся козий хвост. Чуда не будет. Чуда не будет… Страх подчинил уже и волю, и разум, он потерял себя, он потеряет Торию… Скиталец не оставляет лазеек.

Карвер развернул козу мордой к Эгерту:

— Вот… Вот достойная тебя пара. Вот твоя милая… Поцелуй ее, ну-ка!

Неужели Тория не понимает, что должна уйти? Всему конец – стоит ли мучить ее этой отвратительной сценой?

С двух сторон в него уперлись шпаги Бонифора и Дирка:

— Глянь, до чего хороша! Прелестное создание… Поцелуй же!

Запах неухоженного животного раздирал Эгерту ноздри.

— Вы слышали – он любит вас? – доносился откуда-то издалека негромкий Карверов голос. – И вы верили? Посмотрите, он готов променять вас на первую попавшуюся козу!

— Почему на первую попавшуюся? – театрально возмутился Бонифор. – Очаровательная козочка, лучшая в загоне… Да, Солль?

— Как вам не стыдно… – Эгерт едва узнал голос Тории.

— Нам – стыдно?! – Карвер, в отличие от Бонифора, возмутился совершенно искренне. – Нам – а не ему?

— Уходи! – взмолился Эгерт. Тория стояла – небо, неужели у нее отнялись ноги?! Холодное лезвие снова коснулось его шеи:

— Ну-ка, Солль! Объявляю вас мужем и женой – тебя и милую козочку! Давай-ка, мы ждем первой брачной ночи!

Дирк и Бонифор, потрясенные изобретательностью Карвера, развернули козу к Эгерту хвостом:

— Давай-давай… Всего дела на пять минут… Давай, и пойдешь подобру-поздорову, даму свою домой проводишь… Да, госпожа? Вам ведь неохота одной возвращаться?

Кажется, шел дождь; кажется, по спутанной козьей шерсти струилась вода. Колени закоченели – Эгерту представилось вдруг, что он мальчик, стоит по колено в весенней речке Каве, а у самого берега цветут какие-то невыносимо желтые цветы, он тянется, пытаясь сорвать…

Он дернулся от боли – Карвер провел клинком по его уху.

— Что ж ты раздумываешь? Острая шпага может отрезать ухо, палец, да все, что угодно… Или тебя – уже?! Правда, что студентов оскопляют, а, госпожа?

Страх отнял у Эгерта способность думать и чувствовать; из речи Карвера он понял только, что Тория еще здесь, и укоризненно, с почти детской обидой подумал: зачем?

Раскачивался под ветром скрипучий, черный фонарь. Ночь казалась Тории вязким комком смолы – липкий воздух забивал ей гортань, и нельзя было вздохнуть для слова или крика. Наверное, надо было звать на помощь, колотить кулаками в двери и ставни, броситься к отцу, наконец… Но шок лишил ее возможности бороться, превратив в немого, бессильного свидетеля.

Козочка нерешительно дернулась. Бонифор пресек ее попытку вырваться, сдавил коленями; Карвер провел шпагой по горлу жертвы:

— Ну, Солль?! Расстегивай пояс!

Тогда темнота сгустилась, сдавила Эгерта со всех сторон, стиснула голову, грудь, залила уши, пробкой заткнула горло, не допуская в легкие и крохотного воздушного пузырька; на секунду ему показалось, что он живьем зарыт в землю, что нет ни верха, ни низа, что земля давит, давит…

Потом стало легче, и последним проблеском сознания Эгерт понял, успокаиваясь, что умирает. Слава небу, просто умирает, легко и без мучений. Проклятый Скиталец проглядел-таки, не рассчитал! Эгерт не может победить свой страх – но и переступить за грань он не может, не может, вот и смерть… Слава небу.