Книга Скитальцы, страница 228 – Марина и Сергей Дяченко

Темный сводчатый потолок опустился и придавил Эгертовы плечи. Его выгоняют, и выгоняют с полным на это правом.

— Да, – сказал он глухо, – я готов уйти… Я понимаю.

Некоторое время оба молчали – декан бесстрастно, Солль смятенно; наконец, не выдержав паузы, Эгерт пробормотал:

— Я… действительно бесполезен, господин декан. Науки мне… как небо для муравьихи. Возможно, я… занимаю чужое место?

Его вдруг прошибло потом; он ужаснулся собственным словам. Чужое место. Место Динара.

Декан потер висок – колыхнулся широкий рукав.

— Что ж, Солль… Вы рассуждаете, в общем-то, здраво. Рассчитывать на ваши научные успехи не особенно приходится, и вольнослушатель из вас, прямо скажем, нерадивый… Однако вот… – и Луаян извлек из складок темного одеяния сначала средних размеров том в кожаном переплете, а затем небольшую книжку в переплете картонном. – Я попросил Торию подобрать вам что-то совсем простое… для начала. Читать-то вы, к счастью, умеете; когда справитесь с этим – возьмете еще… И не стесняйтесь обращаться, если что-нибудь окажется сложно, – может быть, Тория попробует себя в качестве педагога… А может, и нет – иногда мне кажется, у нее вовсе нет терпения…

Декан кивнул, прощаясь, и уже в коридоре сказал вдруг мечтательно:

— Вот у кого был прирожденный дар педагога – так это у Динара. Особенный дар – не навязывать мысль, а заставлять думать, причем для него это была игра, азарт, удовольствие… Нет, Солль, не бледнейте – это говорится не в упрек вам… Но у меня, сами понимаете, нет на вас ни времени, ни интереса; вот я и подумал – неплохо было бы вам позаниматься с Динаром… Ничего, однако, не поделаешь – дерзайте самостоятельно.

С тем декан и ушел; только тогда Эгерт понял, что вокруг стоит темнота, в которой на самом деле невозможно разглядеть ни человеческого лица, ни одежды, ни книг. Покрываясь мурашками, Солль протянул руку к столу – книги были там, и кожаный переплет казался холодным, а картонный – шершавым, как мешковина.

Книги назывались «Устройство мироздания» и «Беседа с юношеством». Автор первой представлялся Эгерту сухим суровым стариком, излагающим мысли сжато, ясно и требующим от читателя постоянного напряжения; сочинитель же второй любил длинные отступления, переходящие в нотации, обращался к читателю «дитя мое» и казался Соллю добродушным, несколько сентиментальным розовым толстяком.

Страницы картонной книги навевали на Солля скуку, а через главы кожаного тома он продирался, как сквозь колючие заросли. Глаза его привыкли наконец к ежедневному чтению и не слезились больше; чтобы размять затекающую спину, Солль повадился каждое утро ходить в город.

Выходил он неспешно, прогулочным шагом, с видом человека, не решившего еще, куда направить свои стопы; однако всякий раз оказывалось почему-то, что Солля неведомым образом заносило на расположенный неподалеку базар. Там он и расхаживал между рядами, пробуя последовательно сало и сметану, фрукты и копченую рыбу, пока среди мелькающих шляп и косынок глаз его не находил черноволосую голову Тории.

Она замечала Солля сразу же – однако делала вид, что увлечена покупками и не желает зря глазеть по сторонам. Переходя от ряда к ряду, выбирая и торгуясь, она понемногу наполняла корзинку снедью – Солль держался неподалеку, не теряя Торию из виду, но и не показываясь ей на глаза.