Книга Империя. Терра Единства, страница 221 – Владимир Бабкин

— Да, очень большой. Миль пятьдесят-шестьдесят, – Сайлинг Барух передал «общий снимок» брату.

— Из космоса? – уточнил догадку Бернард.

— Да, но я не о них, – сказал брат и сделал паузу.

— О чем же? О рыбалке? Ну так Миша просто следует отцу. Александр Третий же сказал: «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать», – отложив снимки, хмыкнул Бернард Барух. – Штаты тоже подождут.

— Нет, Бернард! Не то. В этом месяце наш календарь отличается от григорианского всего на один день. Так зачем посланник сказал ТАММУЗ^[38], а не ИЮЛЬ? – спросил Сайлинг.

— Ну, он может просто играть по правилам Клуба, – уклонился от ответа Бернард.

— Да он их чтит! Но если подумать, Берни? Что произошло в таммуз? – последний вопрос Сайлинг Барух проговорил медленно, прямо глядя на брата.

Бернарду хватило минуты, чтобы ухватить колыхавшееся на краешке сознания.

— Gefaln iz Irushlim^[39], – почти одними губами изумлённый догадкой выговорил он.

— Да. Брат. Пал Град и Храм! – тихо, но твердо выговорил Сайлинг. – И на снимках места, где быть в ближайший месяц не следует.

Они понимали, что нельзя никого предупреждать. И суетиться не следует. Кого надо, они спасут. Не многих. Выведут, как Моисей из Египта.

Им тогда пришлось приложить много артистизма, чтобы родные, без причин, дружно захотели, покинув субтропическую Южную Джорджию, продолжить отдыхать в купленный пару лет назад Сайлингом замок Больдт на острове Хард^[40] у самой границы с Канадой. Впрочем, старший брат Герман не стал покидать штата и уехал из Хабкоу в родной им всем Кедмен. А младший Хартвиг уже год колесил с театром по Европе.

На собственном из «Тысячи островов», они славно отдыхали со среды, не забывая ни об утренней рыбалке, ни о телефоне и телеграфе для работы. А вчера Франклин Делано Рузвельт пригласил Бернарда Манесса Баруха переговорить, и пришлось лететь в Вашингтон, прервав «лечение» и оставив слабнущие уже опасения.

Бернард занял свободное место в пилотской кабине и надел гарнитуру радиофона. Сюда мало кто мог звонить, а сейчас, пожалуй, мог быть только Сайлинг.

— Алло, алло, это Бернард Барух, – полетело в эфир.

— Алло, это Сайлинг, слышишь меня? – проскрипело в ответ.

«Так и есть брат, кто же еще мог так», – подумал Бернард.

— Ты где летишь? – защёлкало радио.

Бернард переспросил у пилота.

— Нью-Арк, Дэлавэр, – голос пилота был слышан и вопрошавшему Сайлингу.

— Берни, берите левее! – скрежетали динамики хидфона^[41].

— Что? Зачем, Сайли?

— Снимки, вспомни! Снимки! Дочка звонила! – прорывался через скрежеты крик брата.

Бернард вспомнил. И похолодел. Он мысленно сравнил с ними маршрут.

— Срочно поворачивайте на север! – приказал он.

— Но, сэр, военные нам согласовали коридор, – неуверенно проговорил пилот.

— Поворачивай! Срочно свяжись с ними. Скажи, что поломка и сядем в Рединге, – с металлом в голосе проговорил Бернард Барух. – И быстрее.

Повторять не пришлось.

Восемь пятьдесят пять Eastern Standard Time. Утро после Дня Независимости Североамериканских Соединённых Штатов лета 1938-го. Земля молчит. Не дожидаясь ответа диспетчеров, пилот выбрал руль и, вжав левую педаль в пол, начал набор скорости и высоты.

«Savoy-Bartini-33A» уже выровнялся над Уэст-Гров, подставив корму рассвету, когда слева и справа от него запоздалыми фейерверками вспыхнуло небо над Вашингтоном и Филадельфией. В это утро Земле не было дела до этого одинокого летящего между двух пар новых солнц самолета.