Книга Император из двух времен, страница 131 – Владимир Бабкин

Начальника команды мы знали мало. Слыхали, что офицерское звание он получил за храбрость и был награжден почти полным бантом георгиевских крестов. До войны он служил где-то в уланском полку вахмистром сверхсрочной службы. Мы его видели иногда только на вечерних поверках, говорили, что он болеет после тяжелого ранения.

К моему удивлению, я увидел человека с мягкими и, я бы сказал, даже теплыми глазами и простодушным лицом.

— Ну что, солдат, в службе не везет? – спросил он и указал мне на стул.

Я стоял и боялся присесть.

— Садись, садись, не бойся!.. Ты, кажется, москвич?

— Так точно, ваше высокоблагородие, – ответил я, стараясь произнести каждое слово как можно более громко и четко.

— Я ведь тоже москвич, работал до службы в Марьиной Роще, по специальности краснодеревщик. Да вот застрял на военной службе, и теперь, видимо, придется посвятить себя военному делу, – мягко сказал он.

Тогда всё обошлось, и я уже дослужился в войну до старшего унтер-офицера, но эти слова командира не давали мне всё время покоя. Вот если бы я успел на экзамен не за два, а все четыре класса городской школы сдать, то сразу бы отправили в школу прапорщиков и был бы я уже, наверно, подпоручиком, если не капитаном… Боя я не боялся: у нас за так три Георгия не дают. А вот кланяться перед всеми, кто выше, у меня шея не привычная. А в своей мастерской я сам себе благородие! Да и скорняжное дело мне нравится! Мария Малышева – дочка квартирной хозяйки в Москве ждет меня, письма любезные пишет. И место удобное для мастерской – почти у Кремля…

Мастер-скорняк живет своими интересами, у каждого из нас свой мирок. Некоторые всякими правдами и неправдами сколачивали небольшой капиталец и стремились открыть собственное дело. Скорняки, портные и другие рабочие мелких кустарных мастерских заметно отличались от заводских, фабричных рабочих. Заводские рабочие не могли и мечтать о своем деле. Для этого нужны были начальные капиталы. А они получали гроши, которых едва-едва хватало на пропитание. Тяжко было рабочим тогда, только при Михаиле Победоносном рабочая жизнь и поправилась.

Ещё в годы ученичества хозяин доверял мне, видимо, убедившись в моей честности. Он часто посылал меня в банк получать по чекам или вносить деньги на его текущий счет. Ценил он меня и как безотказного работника и часто брал в свой магазин, где, кроме скорняжной работы, мне поручалась упаковка грузов и отправка их по товарным конторам.

Мне нравилась такая работа больше, чем в мастерской, где, кроме ругани между мастерами, не было слышно других разговоров. В магазине – дело другое. Здесь приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях. И зачем я буду оставлять любимое дело и на чьем-то важном, но чужом месте «застревать», как тот капитан краснодеревщик – мой командир по унтер-офицерской школе? В общем, оставил я армию.

С января 1918 года «отдыхал» я в деревне у отца и матери. В начале февраля тяжело заболел сыпным тифом, а в апреле – возвратным тифом. В мае, едва оклемавшись, ещё успел помочь Фронтовому Братству в правильном дележе земли в деревни, чтобы родителей моих не обидели. А уже в конце июля отправило меня Братство на курсы санитаров в столицу. За три месяца учебы только трижды удалось мне к Машеньке моей вырваться. Узнав, что я скорняк, по окончании курсов направили меня по интендантской части в 5-я карантинный отряд Московского дивизиона МинСпаса. Весной 1919-го на наш полевой санитарный пункт у сельца Сенежи Солнечногорской волости было нападение. Сбежавшие из карантина крестьяне по невежеству винили в пандемии врачей. Пока другие мешкали, успел я организовать оборону силами нашей поварско-портняжной команды, в ней-то у меня, кроме прачек, подобрались одни ветераны. Так стал я начальником взвода охраны и вскоре был произведен в фельдфебели.